Глава 47

«Вольные хлеба» – не плодородная жатва

Назад в столицу – все с нуля

Работа фрилансера (вольного художника) чрезвычайно интересная, но безумно трудная и непредсказуемо рискованная. Трудности заключались в том, что для съемки с любой более или менее привлекательной точки непременно требовалось какое-либо разрешение. А уж для съемки с верхней точки или моста – святое дело. Чтобы не лазить по крышам и не отрывать всевозможное руководство от важных государственных дел, я обычно до крыш не доходил – стучался в дверь какой-нибудь квартиры верхнего этажа, показывал журналистское удостоверение и задание редакции или издательства, внушал хозяевам квартиры, что лучшего вида, чем из окна их квартиры, найти нельзя. Именно так был сделан ныне уже исторический снимок здания МГИМО из окна жилого многоэтажного дома около метро «Парк культуры» (кольцевая). Сейчас этого дома уже нет. После выполнения той или иной съемки с сомнительной с точки зрения законности, я обычно вынимал пленку из аппарата и вставлял новую – на всякий случай. Именно такой случай у меня и был в Загорске (ныне Сергиев Посад). Я нашел, на мой взгляд, удивительную точку для съемки Троице-Сергиевой лавры – трехэтажное здание из красного кирпича. Мне повезло – на углу здания была железная лестница, ведшая на крышу. Взобравшись на крышу и отсняв свои 8 кадров «Москвой» (именно столько в одной катушке), я перезарядил фотоаппарат, а отснятую пленку положил в задний карман брюк. Не успел я спуститься, как ко мне подошли два человека в штатском. Проверив мои документы, взяли мой фотоаппарат, открыли и засветили пленку, после чего вернули аппарат и отошли. Оказалось, что я залез на крышу какого-то важного объекта… Если бы я испросил разрешения на съемку, мне скорее всего бы не разрешили, а так ценой одной чистой пленки я сделал неплохой кадр.

За первый год работы на вольных хлебах я по протекции Николая Рахманова издал небольшой фотоальбом «Ташкент» и участвовал в издании альбомов «Ленинские места в СССР», «Москва ленинская», «Подмосковье», «Времена года»… Работа в Ташкенте мне запомнилась особенно. Жил я в квартире собкора АПН по Узбекистану Татьяны Синицыной (она же сама переехала на эти дни к родственникам). Работать в Ташкенте в жару (днем температура за 50) было просто не возможно (тем более мне, только что вернувшемуся с Севера). Так что я снимал с восхода солнца до 11 часов, а затем с 15 часов до вечера. Но эти дневные часы я не терял даром – на Алайском базаре, где я уже успел познакомиться со многими продавцами, я покупал абрикосы, шел домой и варил варенье. Каждые два дня шел к поезду и отправлял с проводниками в Москву ведро с вареньем собственного производства. Звонил жене, и ей оставалось только встретить мои подарки.

Интереснейший случай произошел у меня в ташкентском медресе. Я снимал интерьер библиотеки, когда ко мне подошел старый библиотекарь-узбек, долго наблюдавший за моей работой со стороны. Подошел и на довольно хорошем русском языке сказал: «Ведь вы не русский». В то время я еще был довольно сухощавым молодым человеком, в Ташкенте хорошо загорел и носил бухарскую тюбетейку. «А кто же я, по-вашему?» Он пристально, изучающе посмотрел на меня, и его ответ меня просто ошарашил: «А вы австриец!» – «А вы, что, знаете хорошо австрийцев, что можете отличить их от других?» – «Да, я в Первую мировую воевал, попал в плен и несколько лет пробыл там…» Это совпадение? А что, если бы он попал в плен к китайцам?

Самым неприемлемым для меня был тот факт, что издательства выдавали мне фотопленку под заказ, и я должен был отчитаться за пленку кадр в кадр. Возврату подлежал даже брак. Кроме конечного результата – гонорара и авторского экземпляра фотоальбома – у меня не оставалось ничего. Это было хуже, чем в АПН, где мне возвращали хоть «отсев». Но вскоре наступили трудные времена – заказы на съемку стали поступать все реже и реже. Цветную пленку купить было трудно, а с рук довольно дорого.

Пришлось вспомнить мою прежнюю профессию и заняться переводами.

Вот тут-то и появились на горизонте мои старые школьные друзья-австрийцы. Как я уже говорил, все они родились в Советском Союзе, учились в советской школе и прекрасно говорили по-русски. Созданная ими консалтинговая фирма «Дельта индустрибератунг»» вполне устраивала советские власти: родители ребят – проверенные друзья Советского Союза, воевали в Испании, на фронтах Великой Отечественной, в тылу врага. Молодой фирме давались лакомые контракты, и вскоре встал вопрос о ее аккредитации.

Они и вспомнили обо мне, так как при аккредитации иностранной фирмы ей положен был в качестве помощника главы представительства в обязательном порядке советский сотрудник. Лучшей кандидатуры, чем я, трудно было себе представить. Перво-наперво Володя Бадиан пришел к моей жене и спросил, не против ли она, чтобы я ушел работать в фирму. Оклад обещал под стать министерскому – 450 рублей – больше, чем я получал в Магадане), но неограниченный рабочий день и никакой фотографии. Мы с женой согласились. Бадиан лично пошел в Управление по обслуживанию дипломатического корпуса, представил меня как наиболее подходящую и устраивающую их кандидатуру. В УПДК обещали рассмотреть мою кандидатуру. Менее чем через неделю «верха» дали «добро».

Мое появление в фирме было воспринято радостно, меня там давно знали и с нетерпением ждали. «Ну, что? Будешь теперь писать-докладывать о нас? Не так ли?» – «Конечно, буду. И чем откровеннее я буду писать, тем больше пользы принесу нам, и себе в том числе!» Мы здорово посмеялись над удачной шуткой моих друзей, теперь уже сослуживцев.

К моему удивлению, я очень быстро вошел в курс всех дел. В фирме не было подчиненных и начальства. У каждого был свой определенный участок работы, а я аккумулировал все у себя. Работа в фирме чем-то очень сродни журналистике: вместо поиска темы для репортажа – поиск приложения возможностей нашей фирмы в выполнении той или иной экономической задачи Советского Союза. Для этого необходимо было теснейшее сотрудничество с Внешнеторговыми объединениями. В системе Минвнешторга было несметное количество объединений, с которыми надлежало наладить тесный контакт. Что-что, а на контакты я шел быстро.

Сама наша фирма, естественно, ничего не производила, но успех работы фирмы заключался в том, чтобы получить соответствующий заказ и под него найти иностранную фирму, способную качественно и конкурентоспособно его выполнить.

Если говорить откровенно, то я вряд ли могу назвать другую столь успешную вплоть до перестройки на советском рынке фирму, как «Дельта». Чтобы не быть голословным, могу просто назвать некоторые области нашей деятельности, которые мне удалось вспомнить.

Первый линолеум и волнистые плиты из стекловолокна (старики помнят еще овощные палатки начала 60-х), выпускавшиеся на Мытищинском заводе стройпластмасс. Первые трубы и фитинги из ПВХ и полиэтилена, армированные шланги, изготавливаемые в НПО «Пластик» на Дорогомиловском заводе. Первая упаковочная пленка, без которой теперь вы не увидите ни один магазин. Ленинградский завод стройпластмасс в Колпино (линолеум и профили). Производство сборных домов в Алитусе (Литва). Инерционные ремни безопасности для автомашин (Таллин). Сборочные линии ВАЗа, «Москвича» и КамАЗа. Реконструкция Горьковского автозавода. Оборудование для переработки старых покрышек в резиновую крошку и производство из нее различных изделий (железнодорожные переезды, оградительные блоки и т. п.). Всевозможное оборудование для Министерства среднего машиностроения (читай: «оборонка»). Лицензии и оборудование для производства оптического кабеля связи (Москва, Мытищи, Одесса, Ташкент и др). Оборудование для производства систем капельного орошения. Первая установка для сушки куриного помета в Таллине и организация экспорта столь ценного удобрения. Производство лыж фирмы «Фишер» на Украине (Мукачево). Первый полет австрийского космонавта и постройка уникального тренажера «Мото-мир». Все сейчас и не припомню…

Особенно почему-то в память врезался случай с заводом «Москвич», куда представляемая нами западногерманская фирма «Кифель» поставляла оборудование для вакуум-формовки обивки дверей, потолка и приборной панели. В конце года (не помню какого) завод должен был перейти на выпуск новой модели «Москвича», а для этого требовались новые пресс-формы на уже работающее оборудование. Фирма готова была поставить необходимые пресс-формы, но все упиралось в то, что деньги под них могли поступить только в следующем финансовом году. Под угрозой было не только подписание контракта, но и сам выпуск новой модели. Вот тогда руководство нашей фирмы показало себя с лучшей стороны. Оно предложило в графе «Условия поставки и платежа» написать «Поставка оборудования в 4-м квартале этого года, платеж в начале следующего года» (были указаны точные сроки под выделяемые средства). После этого ни одна зарубежная фирма в этом секторе оборудования не могла даже близко подойти к АЗЛК.

Коллектив у нас был небольшой, но дружный. Каждый занимался своим делом.

Эрнст Пиза отвечал за пластмассовый сектор и одновременно был главой представительства. С Эрнестиком, как ласково мы его называли, я был знаком еще со школы в Вене. Вообще-то его фамилия раньше была Пиша, но он ее еще в 50-е сменил, так как была она, мягко говоря, созвучна не совсем приличному понятию. Мама его в довоенные годы по линии Коминтерна «работала» в Палестине и лишь в середине 30-х по поддельным документам и фиктивному браку сумела приехать в СССР. Здесь она познакомилась с будущим отцом Эрнестика – Францем Пиша, работавшим на московском автозаводе. В 1946-м вся семья (мама и два ее сына) вернулась на родину, в Австрию, а вот главу семьи еще на пару лет оставили в Союзе. В архивах мне удалось найти решение партийного руководства Москвы, где указывалось, что отпускать в настоящее время столь грамотного руководителя производства не представляется возможным. Подписано это постановление было… самим Сусловым!

Машинным сектором занимался Иоганн Грюнвальд, которого мы все звали просто Джони. Он тоже родился в Москве, но своего отца, немецкого коммуниста Карла Тома не знал. Отец его был профессиональным революционером. По поддельным документам появлялся во многих странах Европы, а во время гражданской войны в Испании под именем Эрнст Бланк был комиссаром интербригады. Он погиб от рук фашистов в феврале 1939 года, так ни разу и не увидев своего сына.

Лично я занимался не столько машинным сектором, сколько переработкой сырья. Наша фирма организовала конкурентоспособную добычу, переработку и экспорт торфа и торфяных смесей в Литве, Латвии, Эстонии, Белоруссии и Ленинградской области. Мы были пионерами экспорта за рубеж советской макулатуры, отходов цветной металлургии, заготовок для европоддонов. А первые установки для переработки тряпья в Новомосковске? Там я впервые увидел, как из старья делают новое шерстяное сукно, как производится нетканый и иглопробивной материал, без которого сегодня не обходится ни одно шоссейное покрытие, ни один канал, ни одна крыша.

Фирма фирмой, но работали-то люди. И не только мы, но и другие иностранцы, которых мы привлекали к разработке проектов. Многих из них я помню и ценю их вклад по сей день.

Самым запоминающимся был Вальтер Бумба – 110-килограммовый альбинос. Он был вольным инженером, работавшим по договорам с различными фирмами. В его визитной карточке было лаконично указано «изобретатель и претворитель в жизнь своих проектов». У себя на родине, в Австрии, его называли «австрийский Эдисон». Вальтер не был коммунистом, но более преданного друга нашей страны я не встречал. Он просто помнил добро – в голодные послевоенные годы он, шестилетний пацан, каждое утро подходил к воротам советского гарнизона, и сердобольный повар выносил ему огромную миску гречневой каши с тушонкой. Мне часто приходилось выезжать с ним на различные предприятия для решения сложных инженерных вопросов. Однажды пришлось нам срочно вылететь в Уренгой – на газоперекачной станции вышел из строя какой-то узел. Поломка была несложной – полетел какой-то датчик. Вальтер извлек его, долго рылся в справочниках (тогда еще не было ноутбуков) и сделал кислую мину. Этот американский чип применялся не только в установках для перекачки газа, но и на американских ракетах и поэтому включен в список эмбарго – в Союз не поставляется. Прямо на месте Вальтер сконструировал что-то для меня не понятное и сказал, что на пару месяцев это выход из положения. Вернувшись в Москву, он срочно улетел в Австрию. Через неделю на стол внешнеторгового объединения легла коробочка, доверху набитая этими чипами. Просто Вальтер слетал в Америку, купил как австриец эти детальки и привез их сначала в Вену, а оттуда в Москву.

Но, пожалуй, самым заметным был его вклад в советскую космонавтику. К полету в космос готовился австрийский космонавт, и австрийцы должны были принять участие в разработке этого этапа в развитии мировой космонавтики, сделать свой вклад. Вальтер днями пропадал в Звездном городке, встречался с инженерами, космонавтами, и у него родилась идея создать тренажер для космического корабля, чтобы космонавты после многомесячного пребывания в невесомости могли своими ногами выходить на земле из корабля, как будто не были столь долгое время в невесомости. У себя в Вене он набрал подопытных спортсменов экстракласса, усадил их на велотренажер и приказал автоматике крутить педали до максимума. Специальные датчики фиксировали затраченную энергию. И когда испытуемый достигал пика своих физических возможностей и не мог больше выдерживать нагрузку, он разжимал руки, и система останавливалась. Осталось только на каждого космонавта, у которого были сняты аналогичные показатели, заложить их программу в тренажер и установить его на космическом корабле. Теперь космонавт мог на орбите получить необходимую для него порцию «зарядки». Тренажер получил название «Мото-мир 1» и долгое время работал в космосе.

К сожалению, у меня практически не было времени для фотографии (да и шеф мой запретил), о чем я сейчас сожалею. Но тем не менее некоторые эпизоды из жизни того времени врезались так в память, как будто это случилось только вчера. Был получен заказ на поставку кольцераскатного стана фирмы «Вагнер-Биро» для производства труб-ловушек для газопроводов. С представителем фирмы я выехал на переговоры в Киев к самому Борису Евгеньевичу Патону. В чем была суть ловушек? При разрыве газопровода (а это случается довольно часто) трещина в трубе с огромной скоростью распространяется на сотни метров и даже километры, нанося непоправимый урон. Идея Патона заключалась в том, чтобы вварить в газопровод кусок многослойной трубы, который при взрыве погасил бы взрыв и сократил разрыв. Что для этого надо было сделать? Огромный, 3-метровый лист стали заворачивался в спираль и на гигантском кольцераскатном стане развальцовывался до моногенной трубы, которая потом вваривалась в газопровод. В разрезе под микроскопом эта труба представляла собой своеобразный слоеный пирог. Так вот, при разрыве газопровода, как только трещина доходила до ловушки, она шла не по прямой, а по слоям, спиралью и тем самым гасилась. Гениально простая идея. Когда закончились переговоры, Борис Евгеньевич поблагодарил меня за отличный перевод и спросил, какой технический вуз я кончал. Когда же он узнал, что никакой я не инженер, а простой филолог, он искренне удивился. Я же не преминул отметить, что такого простого изложения сложной технической темы я еще никогда в жизни не встречал. Кстати, Борис Евгеньевич великолепно знал немецкий и переводчик, в общем-то, ему и не нужен был.

Если бы я вел дневники… Но я ж не думал, даже не предполагал, что когда-нибудь буду писать воспоминания.

Мы поставили, например, в Белоруссию оборудование для производства заготовок для европоддонов. Ну, скажете вы, что здесь сложного – продольные, поперечные, торцовочные, дисковые или ленточные пилы. Все не так уж просто в белорусских условиях. Во многих деревьях старшего поколения остались следы войны – глубоко сидящие в стволах осколки. Сколько пил полетело, пока австрийские инженеры не вмонтировали в линию металлоулавливатели, мгновенно отключающие всю линию. После точного определения местонахождения металла этот кусок бревна просто вырезался.

Многие из людей старшего поколения помнят водку с «бескозыркой» – такая жестяная пробка с хвостиком, за который открывалась бутылка. Немецкая фирма получила заказ на линию по производству бутылок и розливу водки. Немцы представили стандартное предложение на бутылки с завинчивающейся пробкой. Когда наши специалисты заметили, что металлическая пробка с резьбой сильно удорожает изделие, и попросили дать предложение на бутылку без резьбы, немцы удивились: «А как же вы будете закрывать недопитую бутылку?» На что наш представитель ему ответил: «А у нас в России если бутылку открывают, то она уже не закрывается!»

Горнолыжник Петя

Как я уже говорил, в фирме у нас работали в основном ребята – дети австрийцев-политэмигрантов, в совершенстве знавшие русский язык. В один прекрасный день появился новый сотрудник – Петя Добиас. Вообще-то он был Деберл, и отец его Густав был тоже Деберл. По сей день не могу понять причину, по которой Петя поменял фамилию. Его отец эмигрировал в СССР в 1934 году и как отменный альпинист и горнолыжник осел в Приэльбрусье, все предвоенные годы возглавлял там центр альпинистской подготовки и первым спустился на лыжах с Эльбруса. Правда, потом этот факт приписывали Вадиму Гиппенрейтеру, но при всем уважению к Вадиму как к горнолыжнику и фотографу, следует все-таки сказать, что Вадим был первым советским горнолыжником, спустившимся с Эльбруса на лыжах, а первым покорителем был все-таки Густав Деберл. С началом войны Густава арестовали как австрийского шпиона. Всю войну трехлетний Петя воспитывался в семье Гиппенрейтеров, за что им мое сердечное спасибо. После войны Густав вернулся в Приэльбрусье (правда, без одной руки, которую потерял на лесоповале), затем вернулся на родину в Австрию и продолжил занятия альпинизмом. Уже в 70-е годы я достал ему мини-фотоаппарат «Киев-30», снимавший на 16-миллиметровую пленку, с которым Густав мог управляться одной рукой.

Насколько Петя был отличным парнем и товарищем, добрым и отзывчивым в быту, настолько он был абсолютно не приспособлен к коммерческой деятельности. К тому же у него, австрийца, была не присущая им страсть к алкоголю. «Прославился» он браком с известной советской актрисой Майей Булгаковой. К сожалению, Петя рано ушел из жизни.

Об одном факте из его жизни хочу рассказать особо. В середине 70-х я уже начал заниматься горными лыжами и в воскресные дни выезжал в Крылатское. Однажды за мной увязался Петя, просто погулять и подышать свежим воздухом. Модная дубленка и пыжиковая шапка выдавали в нем пижона. К тому же от него за версту несло перегаром. Он долго смотрел на трассу с флажками, на которой тренировались слаломисты, потом подошел ко мне: «А ну-ка одолжи мне свои лыжи». С этими словами он надел мои ботинки, встал на лыжи и, стоя спиной к склону, оттолкнулся. Все замерли – неизвестный парень в дубленке, спиной к склону безукоризненно прошел всю слаломную трассу. Петя поднялся, отдал мне ботинки и лыжи и пошел пить пиво, а мне пришлось объяснять тренеру, что это за чудак выкинул такой фортель. Ведь Петя, с детства стоявший на горных лыжах, закончил уже в Австрии горнолыжную академию и получил диплом тренера.

Система «Парлефон»

В конце 60-х в лингвистических кругах много говорили об изучении иностранных языков во сне. Разговоров было множество, но в основном в виде сарафанного радио – никаких официальных сообщений в виде научно-педагогических публикаций на сей счет не было.

Фирма «Дельта-Техник» не пропускала ни одной солидной международной выставки и присутствовала со своими сотрудниками, знавшими великолепно русский язык, в качестве представителей зарубежных фирм с демонстрацией их новинок техники и образцов производства. На одной из таких выставок, проходившей в Парке «Сокольники», мои школьные друзья из Австрии представляли австрийскую фирму «Ангер-Пластик» (впоследствии известная в СССР уже как фирма «Синсиннати милакрон, Австрия») с новым поколением экструдеров. Для людей, далеких от техники, объясню просто: экструдер – это сродни огромной мясорубке, куда вместо фарша подается расплавленная пластмасса. Проходя между шнеками, она на выходе в зависимости от профильной головки может выходить в виде трубы, профиля, плиты или листа.

Именно экструдеры фирмы «Ангер» в то время были установлены на мытищинском заводе «Стройпластмасс» и выпускали не только гофроплиты для овощных ларьков, но и первый советский линолеум и многое другое. И вот в один из теплых летних дней на стенде вдруг появляется моя бывшая преподавательница немецкого языка с группой студентов, которых привела на выставку, чтобы они послушали живую немецкую речь и проверить, насколько хорошо они смогут понять иностранца. Завидя меня, она обрадовалась (прошло-то всего ничего, как я окончил институт). «Федя, попроси вашего фирмача рассказать моим студентам по-немецки о том, что такое экструдер, как он работает…» Из иностранцев было двое – Фриц Ергич, сын австрийских политэмигрантов, выросший в СССР и вернувшийся с родителями в Австрию после войны, успевший к тому времени уже защитить в Вене докторскую диссертацию, и уже упомянутый мной Владлен Бадиан (в то время уже возглавлявший фирму «Дельта»). Фриц любезно согласился рассказать об экструдере. Хочу отметить, что у Фрица было абсолютно сценическое произношение (хохдойч) с заметным грассированием буквы «р». Он довольно пространно рассказал студентам по-немецки о принципе работы экструдера. По глазам студентов было видно, что они ничего не поняли. Тогда он, сделав паузу, перешел на русский язык – «для тех, кто не понял, о чем я рассказывал, я повторю свое выступление на понятном для вас русском языке». Преподавательница была в шоке. «Как и где вы выучили так русский язык?» Шутить и прикалываться у нас в фирме всегда умели. «Господин Бадиан, – позвал он Володю. – Вот господа из иняза интересуются, где мы учили русский язык». Сценке, которую разыграли эти двое, мог бы позавидовать сам Остап Бендер. Из рассказа этих новоявленных «иностранцев» мы узнали, что якобы в одном из болгарских монастырей на границе с Румынией разработана новая, еще никому не известная система изучения иностранных языков под еще не узаконенным названием «Парлефон». Смысл ее – изучение иностранного языка во сне. Сначала тексты прорабатываются днем с преподавателем, а потом на ночь глядя студентам надевают наушники и на специальной частоте, которая держится в строжайшем секрете, тексты во сне транслируются в мозг спящего. Вот так они буквально за пару месяцев и освоили русский язык.

До конца выставки к нам валом валили студенты и преподаватели вуза посмотреть и послушать выпускников болгарской монастырской школы «Парлефон». Не знаю, когда и как они прозрели. Нас, во всяком случае, никто не побил…

Наша фирма явилась первооткрывателем экспорта отходов алюминия в Австрию. Стружка, лом и шлаки этого цветного металла поставлялись на австрийскую фирма «Альмета», которая на своем заводе в Соленау под Веной перерабатывала все это в первоклассный вторичный алюминий. Я объездил с представителями «Альметы» весь Советский Союз (Казахстан, Узбекистан, Грузию), где стояли бесхозными горы ценнейшего сырья. Одним из владельцев этой фирмы был Зееф Айзикович, еврей из Прикарпатья. С началом войны его отец, руководитель местной партячейки ушел в подполье, но был схвачен и расстрелян. Сам же Зееф в то время учился в Венгрии, ушел в подполье, выправил себе нужные документы и стал активным участником венгерского сопротивления. Обладая уникальными художественными способностями, он занимался изготовлением фальшивых документов для венгерских евреев, и многие обязаны ему жизнью. После войны уехал в Израиль, поработал в кибутце, но вскоре приехал в Австрию и со своим другом, чехом Яну, создал фирму, которая впоследствии стала монополистом в области вторичного алюминия.

Одной из сфер моей деятельности была поставка за рубеж отходов нефтепереработки – в данном случае – гатча. Гатч – это парафиносодержащие франкции переработки нефти. У нас их зачастую просто сливали в мазут и сжигали. Но мы нашли в ФРГ фирму, которая специализировалась на извлечении парафина из этого отхода. Фирма «Вазелинверке Шюман» была монополистом в производстве пищевых парафинов и вазелина в Европе и работала практически на отходах наших нефтеперабатывающих заводов. В целях заключения контрактов на поставку гатча мне пришлось вплотную поработать с заводами в Москве, Ярославле, Перми, Ангарске, Баку, Киришах, Волгограде, Грозном, Полоцке, Дрогобыче…

Не обходилось без курьезов. В объединении «Лицензинторг» нами готовился симпозиум по быстрому питанию (никаких там «Макдональдсов» еще и в помине не было). Поскольку все мы в фирме были практически двуязычными, то и словарей у нас не было. И вот перевожу я на немецкий язык меню, дохожу до «заливной ерш» и понимаю, что хоть я и рыбак со стажем, но, как будет ерш по-немецки, забыл. Звоню отцу в АПН. Спрашиваю: «Пап, как будет „ерш“ по-немецки?» Никогда бы не поверил, что австриец мог настолько обрусеть: «Это когда пиво с водкой?» – слышу в ответ. Я чуть не поперхнулся со смеху: «Нет. И не приспособление для мытья бутылок. Это рыба такая!» Он помог, а мы все еще долго смеялись.

Были и менее веселые случаи, за которые, не будь я другом, выгнали бы меня из фирмы. Представляли мы немецкую фирму «Тиссен-пластик», которая готовила к запуску первую линию по производству труб из пищевого полиэтилена. Дело было в середине декабря, когда все уважающие себя иностранцы уже уехали на Рождество. Но линию надо было сдать в эксплуатацию до конца года, и шестеро немцев остались в Москве. Естественно, они завалились к нам в фирму. «Господин Редлих, а кофе можно?» Без вопроса. Я достал банку растворимого кофе, вскипятил воду. «А сахар у вас есть?» Я заглянул в буфет – сахара не было. Мне бы просто сказать, что забыл купить сахар. Но во мне взыграло желание разыграть немцев. «А вы знаете, господа, я недавно прочитал в одном медицинском журнале, что злоупотребление сахаром приводит к преждевременному семяизвержению, и поэтому теперь у нас в фирме все избегают сахара». – «О, – воскликнули в один голос немцы, – мы тоже!» И вплоть до католического Рождества все шестеро ежедневно пили у меня кофе без сахара, но с молоком. В конце года приехал Эрнст Пиза (мой школьный товарищ еще с 4-го класса русской школы в Вене, а теперь – глава представительства). Сделал себе кофе и кричит мне: «Федь, а где у нас сахар?» – «А вы, господин Пиза, разве не знаете, что злоупотребление сахаром приводит к преждевременному семяизвержению. Нам г-н Редлих рассказал, и мы уже неделю как избегаем сахара». Я сижу в соседней комнате, сжавшись в комок. «Что?» – слышу изумленный вопрос Эрнестика. Тут я не выдержал, зажал рот и сел на пол. Немцы все поняли, встали и покинули помещение.

Сразу после Нового года приехал сам Бадиан. Не раздеваясь, он подошел к моему столу и со словами «Идиот…» бросил на стол листок бумаги. Смотрю – бланк фирмы «Тиссен», внизу подпись «Президент». Читаю – «…довожу до Вашего сведения, что Ваш московский сотрудник г-н Редлих позволил себе в течение целой недели насмехаться над нашими сотрудниками». Я ждал разгона, но Володя подошел ко мне и просто сказал: «Дурак ты – это же немцы, они юмора не понимают». Но моя летучая фраза о злоупотреблении сахаром вошла в золотой фонд «Дельты».

С журналистикой было завязано, но навыки не были утрачены.

К 30-летию окончания Второй мировой войны Агентство печати «Новости» вдруг вспомнило обо мне и попросило подготовить материал «Свадьба в венском лесу» (в Австрии этот материал был опубликован под заголовком «Встретимся в Вене»)

Моему рассказу предшествовало предисловие от редакции газеты, где был опубликовано мое повествование.

Шел 1939 год. Фрезеровщику Московского механического завода только что исполнилось 18, а его подруге Ане из подмосковного Красногорска 17. Они хотели вскоре пожениться, но этому не суждено было сбыться. Тревожные времена требовали укрепления военного флота. Михаила призвали в армию.

Задачей молодого подводника была охрана морских границ страны. Каждый день нелегкой службы на флоте приближал его встречу с любимой Анютой. Старшему матросу Рассказову уже был подписан отпуск, и тут… началась война.

В Москву полетело письмо: «Жди меня! Я обязательно вернусь!» Буквально через день тяжело раненого Мишу доставили в лазарет. Несколько месяцев врачи боролись за его жизнь. Он снова стал ходить, но о море, как сказали врачи, ему пришлось забыть. Из письма, полученного еще в лазарете, он знал, что Аню эвакуировали в Новосибирск. Путь из лазарета на фронт лежал как раз через него. Радость встречи была преждевременной – за несколько дней до его приезда в город Аня добровольцем ушла на фронт.

Где же Михаил?

Аню послали в Тамбов – в центр подготовки радистов и телеграфистов. Учеба давалась ей легко, но из головы не выходила мысль: «Что с Михаилом? Где он?» Командование фронта сообщило, что Рассказов отбыл в Москву, а Москва не знала, где он. Тогда она написала письмо матери Михаила. Удача! Мишина мама сообщила ей, что Миша действительно был в Москве, что он здоров и добился восстановления его на флоте, что служит теперь на бронекатере вновь созданной Дунайской флотилии на Черном море. Теперь у Ани была и полевая почта Михаила.

Жить стало легче, появилась надежда наладить переписку с любимым и, возможно, даже встретиться. Вскоре Аню перевели на 2-й Украинский фронт. Была ранняя весна 1944 года.

Михаил и Аня часто переписывались. Их части стояли недалеко друг от друга, и иногда предоставлялась даже возможность передавать весточки с попутными матросами.

Вот так, бок о бок – он по воде, а она по суше – они прошли всю Румынию, освободили Белград и Будапешт и приближались к Вене.

Наступило 11 апреля 1945 года. Именно в этот день проходила одна из последних военных операций: десантная группа Дунайской флотилии должна была спасти Имперский мост. За день до этого Михаил получил письмо от Ани: «Дорогой Миша, береги себя. Осталось не долго ждать…» Именно в этот день за всю войну Михаил испытал чувство страха.

Мир, любовь, счастье

Этот бой предстояло еще пережить. Он бился не только за Имперский мост, он дрался за свою любовь, за право обнять свою любимую спустя шесть лет разлуки. Он был уверен – там, в освобожденной Вене, он обретет то, за что боролся все эти годы: мир, любовь, счастье.

Вена свободна. Войска 3-го Украинского фронта встретились с войсками 2-го. Но как ему найти сержанта Аню Емельяненко?

Вскоре пришла открытка от Ани. Открытка с видом местечка Штокерау, что под Веной. Это была зацепка! На «попутке» он добрался до ее части и нашел свою подругу спустя шести лет разлуки…

Сразу же после окончания войны Михаил Рассказов и Аня Емельяненко отпраздновали в венском лесу веселую солдатскую свадьбу. Затем демобилизация. Бывший матрос Дунайской флотилии снова стал фрезеровщиком ММЗ. Сегодня у Рассказовых двое детей – дочь и сын.

Землетрясение в 1988 году в Армении потрясло весь мир. Наша фирма тоже не осталась в стороне. Руководство фирмы вышло с предложением построить в Спитаке австрийскую деревню. Идея была подхвачена господином Рогнером, продвигавшим в то время идею так называемой потерянной опалубки. Он с успехом занимался вопросом реконструкции гостиницы «Националь» и любыми средствами хотел зацепиться на советском рынке. Был брошен клич в центральной австрийской прессе, и начался сбор средств. Уже через пару дней я летел с ним в Ереван, а оттуда в сопровождении работников ЦК мы поехали в Спитак. Вот тут я дал волю моим почти забытым навыкам репортера – мои снимки на протяжении нескольких недель не сходили со страниц венской газеты «Курир». В кратчайшие сроки были собраны необходимые средства для строительства австрийской деревни. К сожалению, с тех пор я так и не побывал больше в Армении…

Как я уже упоминал, я объездил в качестве сотрудника иностранной фирмы практически весь Советский Союз – не был только во Владивостоке и Мурманске. Знаком практически со всеми руководителями в самых разных областях – и производства, и руководства республик и областей. Были среди них, безусловно, запоминающиеся личности, но мое сердце по сей день принадлежит одному – Генриху Алексеевичу Филиппову – министру торфяной(топливной) промышленности Белоруссии. Монолитный мужик, хозяин, интеллигент. Если не ошибаюсь, он был одним из уникальных долгожителей-министров в СССР (16 лет в кресле). С ним было легко работать и трудно договариваться. Его не боялись – уважали все: и свои, и иностранцы. С ним было бесполезно спорить, ибо он был специалистом экстракласса, фанатиком своего дела, притом смотрящим далеко, на многие годы, вперед. Уже наше первое знакомство с ним (а прилетел я в Минск вместе с Бадианом) было трогательным. Генрих Алексеевич по своим каналам уже знал, что Владлен Бадиан был малолетним узником трех немецких лагерей на территории Белоруссии и освобожден партизанами. Он встретил Бадиана не как австрийского коммерсанта, а как старого знакомого – обнял, расцеловал и сказал теплые слова, связанные в основном с его трудным партизанским детством. Бадиан уже много лет не употреблял спиртного, но неожиданно теплая и трогательная встреча заставила его сделать исключение (к трапу самолета нас доставляли уже на машине). Только Филиппов сумел организовать работу по модернизации торфодобывающей и перерабатывающей промышленности Белоруссии таким образом, что они на много лет опередили более богатые и качественные торфа Прибалтики и России.

Генрих Алексеевич был неординарным министром. Он никогда не командовал, а работал вместе со всеми в одной команде единомышленников, в едином порыве. И способы работы у него были поистине революционными. Уже на взлете своей карьеры он внимательно подошел к выбору себе помощника. Выбор пал на молодого специалиста Хожевца Михаила, который был направлен после окончания Белорусского политехнического института в распоряжение министерства. После получения диплома Михаил более года отработал в двух отделах министерства и после этого был рекомендован помощником. Михаил по диплому был инженером-механиком в торфяной области, но министру этого оказалось мало. Он, несмотря на напряженный график работ, обязал его поступить на вечернее отделение иняза – выучить английский язык. Филиппову нужен был не только специалист-торфяник, но и сотрудник, которого он мог лично привлекать к установлению и развитию новых направлений международного сотрудничества и успешно осваивать внешний рынок. Следует отметить, что по его инициативе на должность Генерального секретаря Международного торфяного общества был выдвинут директор института «БелНИИтоппроект» Давыдик Иван Иванович, который успешно проработал в Финляндии более 6 лет, в том числе представляя интересы всех торфяников бывшего СССР. Филиппов вникал в самые мелочи бизнеса, которые, казалось бы, не должны были интересовать министра, – транспортную логистику, создание собственной упаковочной базы, производство новых товаров (он был одним из авторов метода производства торфо-минеральных гранулированных удобрений на основе торфа, что способствовало его эффективному использованию в сельском хозяйстве и облегчало его транспортировку и хранение; именно при нем начали производить первые в Союзе торфяные горшочки для рассады, на базе датской технологии из бумажно-торфяной массы наладили производство упаковки для яиц, появились линии по производству торфяных субстратов для выращивания овощей, цветов и декоративных растений). Да и самое первое белорусско-австрийское совместное предприятие было создано именно при Филиппове, где он впоследствии работал в качестве советника до конца своей жизни.

Хочу особенно отметить редкое чувство юмора министра Филиппова – ни одни переговоры не проходили без свежего анекдота от министра. Умел он пошутить и в серьезной обстановке. На одном из зарубежных конгрессов торфяников он должен был выступать с докладом «Достижения торфяной промышленности Беларуси в области комплексной переработки торфа». Однако Филиппов, видя, что аудитория несколько утомлена от серьезных выступлений докладчиков, решил начать свое выступление, анонсировав свой доклад как «Технология получения водки из торфа». В зале произошло оживление, и Генрих Алексеевич попросил присутствующих кратко записать основные технологические процессы. Встал: «Очень просто – записывайте. Берем пару мешков торфа. Записали? Хорошо. 1. Технология производства торфяного брикета всем известна. 2. Полученный брикет засыпаем в бункер машины. 3. Продаем машину брикета «налево». 4. На вырученные деньги покупаем три ящика водки». Зал взорвался от смеха!!! Затем он продолжил официальный доклад, который был ранее анонсирован в программе симпозиума.

К сожалению, он «сгорел» на работе – сердце не выдержало, и в июне 1993 года его не стало… Когда выдается возможность посетить Минск, я всегда хожу к нему на могилу. К сожалению, таких беззаветно преданных делу специалистов-руководителей я сейчас не встречаю.

Вот уже почти 20 лет я в фирме, но так ни разу и не был в Австрии. На предложения иностранных коллег посетить их предприятия я обычно отвечал, что много работы – некогда. И, наконец, в 1989 году мне дают загранпаспорт и возможность вылететь на переговоры в Гамбург. Но что это, моя фамилия написана неправильно – “Redlikh” вместо “Redlich”? Со свойственной мне наивностью иду в МИД и говорю, что у меня немецкая фамилия и пишется она по-другому. Ухоженный, циничный клерк осмотрел меня с ног до головы и, не отрываясь от своих ногтей, бросил: «Скажи спасибо, что такой дали!» Очередной раз мордой по столу, но без последствий. После переговоров в Гамбурге лечу домой, в Москву, через Вену. В фирме обрадовались не столько моему долгожданному визиту в Австрию, сколько возможности загрузить меня под завязку. Набралось два чемодана документации (различные договоры, техдокументация к ним, каталоги и пр.) Было ясно, что будет перевес и придется платить за лишние килограммы. Поэтому дали мне в сопровождающие нашу венскую сотрудницу Ирину Райнер с кредитной карточкой фирмы. На стойке оформления вылета мои чемоданы поставили на весы. «У вас 60 кг лишнего веса. Придется заплатить». Ирина полезла уже за карточкой, а я решил проявить инициативу. «Соедините меня, пожалуйста, с господином Богдановичем». Богданович долгие годы был главой австрийской авиакомпании в Москве и лишь совсем недавно покинул насиженное место и возвратился в Австрию. Я был на его прощальном вечере в ресторане, и, вообще, он был мне многим обязан – я зачастую выручал австрийскую авиакомпанию и его лично, используя мои многочисленные связи в Москве. Меня соединили с ним. «Федор, ты в Вене? Что ж не объявился раньше. Какие проблемы?» Я сказал, что у меня перевес. «Передай трубочку». Далее я услышал «Да, господин Богданович, да… но у него 60 кг… Да, понимаю, но 60 кг. . . Да, да, слушаюсь». Она пожала плечами и пожелала мне счастливого полета. А Ирина вернулась в фирму со словами: «Этот Редлих – первый раз в Австрии, и такие связи!»

После моей первой поездки за рубеж меня как прорвало – я летал в Вену как минимум раз месяц. Жизнь наладилась! Правда, мою жену нигде не брали на работу в штат под тем предлогом, что ее муж работает у иностранцев. Она преподавала на курсах Внешторга, преподавала в ГКЭС (Государственный комитет по внешнеэкономическим связям), но только как почасовик: 1 час занятий – один рубль!

Дружба из детства – самая надежная

В один прекрасный день я получил письмо из украинского отделения Красного Креста в Харькове.

Тут надо сделать небольшой экскурс в мое австрийское детское прошлое.

Когда моего отца после войны откомандировали в Вену, то жили мы в огромной трехкомнатной квартире какого-то нациста в престижном 5-этажном доме на 2-м этаже – 3-метровые потолки, одна ванная комната метров 30. Моя маленькая комнатка (видимо, бывший кабинет) метров в 15 имела балкон и выходила во внутренний дворик. А на последнем этаже жила семья Титтл – г-жа Эрна и ее 9-летний сын Хайнц. Его отец погиб в 1941-м под Москвой, но Хайнц не держал злобы на русских. В свои девять лет он рассуждал логично: «А что мы потеряли в России? Зачем мы туда полезли? Вот если бы русские на нас напали и мой отец погиб у себя дома, защищая меня и маму, я бы возненавидел вас». Одним словом, мы были друзья не разлей вода. У нас был даже свой «телефон». В спичечный коробок продевалась суровая нитка, аналогичная конструкция была у Хайнца. Нить натягивалась, и я, стоя на балконе, говорил в свой коробок, а Хайнц на своем балконе, приложив коробок к уху, слышал, что я говорю. Потом говорил он, и я слушал свой коробок. Можно было, конечно, кричать и обходиться без «телефона», но мы ловили кайф при этом.

Когда летом 1952 года я с мамой уехал из Вены, контакт с Хайнцем был потерян. В то время не очень-то приветствовалась переписка с капиталистической заграницей. Одним словом, связь с моим другом была потеряна.

И когда в 1989 году я наконец-то стал выезжать за рубеж, то первым делом пошел навестить моего друга детства. В квартире Титтл жили новые люди – фрау Эрна давно уже умерла, а ее сын Хайнц, не желавший служить в какой бы то ни было армии (служба в австрийской армии, кстати, сродни нашим военным сборам – на субботу и воскресенье даже домой отпускали), покинул родину и уехал в Австралию. Больше мне о нем ничего узнать не удалось.

И вот в трудные 90-е я вдруг получаю письмо из харьковского отделения Красного Креста, в котором сообщалось, что меня разыскивает некий господин Титтл. Немедленно звоню в Харьков и узнаю, что разыскивает меня по поручению Хайнца какой-то немец из ФРГ, по делам фирмы приехавший в Харьков. С большим трудом уговорил их дать мне телефон этого немца. Немец этот оказался весьма осторожной персоной – никак не хотел дать мне координаты моего друга детства, постоянно твердил, что обязан узнать и сообщить Хайнцу мой адрес и телефон. И только когда я убедил его, что хочу, чтобы мой звонок ему стал настоящим сюрпризом, он поведал мне историю с Красным Крестом в Харькове.

Этот немец отдыхал в Италии и совершал круизную морскую поездку вокруг Италии мимо берегов Испании и обратно. Капитаном этого судна был… господин Хайнц Титтл. Как-то в разговоре немец рассказал, что частенько бывает на Украине в Харькове. И тут капитан заметил: «А у меня там где-то мой друг детства живет. Может, найдешь его». Вот так через украинский Красный Крест они меня и нашли. Но самое интересное было потом. Через месяц я был по делам фирмы в Вене и первым делом позвонил в город Удине, что на севере Италии, на границе в Австрией. К телефону подошел сам Хайнц. «Ну, ты, засранец, сбежал из Австрии и пропадал черт знает где целых 25 лет…» Хайнц сразу же узнал меня по голосу и манере подкалывать. Мы проболтали по телефону, благо звонил я с фирмы, почти с час. И он поведал мне свою жизнь.

Он действительно убежденный пацифист и искатель приключений. Продав квартиру в Вене, уехал на край света – в Австралию. Сменил множество профессий, но больше всего его тянуло море. Получил несколько морских специальностей и в конце концов сдал экзамен на капитана. Несколько лет упорной работы, и он стал обладателем шикарной морской яхты. Еще пара лет капитанства у берегов Австралии, и он берет курс на Европу. На своей яхте он пересек несколько океанов и бросил якорь на севере Италии в Удине. Ни жилья, ни семьи, ни работы – жил прямо на яхте. Подрабатывал тем, что возил туристов по Средиземному морю. Было ему уже под 50, и пора было подумать о семье.

Любимая девушка у него уже была. Но куда он ее приведет – на яхту? И тут Хайнц совершает крутой поворот в своей жизни – он продает яхту, покупает участок земли, строит дом и небольшую гостиницу, открывает ресторан австрийско-итальянской кухни под названием «Хайнц». Жена со своей стороны делает ему подарок – двух сыновей-погодков. Вся семья свободно говорит по-немецки, а Хайнц, в совершенстве владевший уже английским и французским, выучил еще и итальянский. А как же море, спросите вы. Море осталось его хобби и дополнительным заработком. Летом, когда в Удине большой наплыв туристов, он берет напрокат судно и, имея диплом капитана со знанием основных европейских языков, оставляет ресторан на жену с сыновьями и отправляется в море. В одном из таких круизов он и попросил немца найти своего друга детства. Свой шаг он объяснил довольно просто: «У вас, как пишет наша пресса, дела сейчас не очень-то идут. Вот я и подумал, а вдруг мой друг там у себя в России бедствует и я могу ему чем-то помочь…» У меня слезы навернулись…

Через год, будучи с Николаем Рахмановым в Риме, мы решили сделать небольшой крюк и вернуться в Австрию через Удине, благо город стоит практически на австро-итальянской границе. За пару дней до планируемого визита я позвонил жене Хайнца и спросил, будет ли он в это время на месте. Попросил ее не говорить супругу о нашем визите. Мы довольно быстро нашли ресторан «Хайнц», припарковались. Открыв дверь в ресторан, вижу у барной стойки 120-килограммового бюргера в белом халате. «Привет, засранец, русский десант прибыл!» Вы бы видели, с какой легкостью он перемахнул через стойку. Словами нашу встречу трудно описать! Весь вечер мы вспоминали наше детство, шалости и подвиги. Заночевали в его гостинице и утром отправились в Австрию.

Утром Хайнц предложил мне осенью приехать к нему. «В октябре ваш мэр Лужков зафрахтовал мое судно и приедет с целой командой своих друзей. Приезжай – я оформлю тебя матросом, заодно попереводишь». Пришлось объяснить Хайнцу, что я слишком хорошо знаком с Юрием Михайловичем по работе и совместному предприятию нашей фирмы с Главмосстроем, так что мое появление на судне может быть неправильно понято.

На прощание, зная, что Рахманов очень любит пиво, подарил ему литровую кружку с надписью «Пиво с друзьями намного вкуснее».

Вот такой у меня друг детства – австриец, отец которого погиб под Москвой.

Беда пришла, откуда я ее не ждал. В доверие к Бадиану в Лондоне втерся банковский клерк, австриец Андреас Вайтцер. Не знаю, чем он его прельстил, но Володя взял его в фирму, дал практически вторую в иерархии должность. Он явно выделялся среди нас, которых связывала общность происхождения, судьбы и взглядов. К тому же он был не чист на руку. Я неоднократно ловил его на приписках, левых делах, но он выкручивался, пользуясь благосклонностью самого Бадиана. Мои разговоры с Бадианом были безрезультатны: «Ты просто предвзятого о нем мнения. Постарайся сработаться с ним». Последней каплей в наших отношениях стал инцидент с рекламацией на поставленный фирме «Шюман» гатч. Дело в том, что немецкая фирма то ли ошиблась в расчетах, то ли сочла требования советской стороны заниженными, но в конечном итоге перевела нам сумму, в два раза превышающую затребованную. Поскольку этот контракт вел я, то я предложил Вайтцеру половину переплаченной суммы отдать венским сотрудницам в виде премии, а вторую по заслугам за проделанную работу должен был получить я. Девочки в Вене свою долю получили, а вот на вопрос «Где же моя доля?» Вайцер ответил: «А ты же от своей доли отказался». Бадиан, как всегда, не стал принимать чью-либо сторону и велел нам самим разобраться. После откровенного на повышенных тонах разговора Вайтцер сказал мне прямо: «Кто ты и кто я? Уходи по-хорошему. Я буду платить тебе вплоть до твоего ухода на пенсию среднюю зарплату». До пенсии мне оставалось меньше трех лет, и я, не взяв с него письменной расписки, ушел из дорогой мне по сей день фирмы, которой я отдал свыше 25 лет жизни. Пару месяцев я, правда, исправно получал зарплату, а потом все кончилось… Справедливости ради стоит сказать, что через год с небольшим его все-таки поймали на крупных махинациях и он с треском вылетел из фирмы!