Глава 48

Я – гражданин Австрии!

Прощай, журналистика, я – коммерсант!

Из-за Вайтцера ушли еще несколько австрийцев, создавших в Москве свою фирму. Вот к ним в конце 1993 года я и ушел. Но это уже была не «Дельта», не было той атмосферы взаимопонимания, которая царила в моей старой фирме. И радости, желания работать с полной отдачей, как раньше, уже не было. Единственным радостным событием был август 1996 года, год моего 60-летия.

Все началось с того, что Генеральный консул Австрийской Республики в СССР Вякослав Фрайзитцер (кстати, непримиримый противник вступления Австрии в Шенген), с которым у меня сложились дружеские отношения, как-то спросил: «А что это ты, Редлих, все время ездишь с российским паспортом и берешь визу? Почему не ездишь с австрийским?» Я ему популярно объяснил, что я родился и вырос в Советском Союзе, никогда в Австрии не работал, а жил лишь пару лет ребенком после войны.

«Тут что-то не так. Твой отец приехал в СССР когда?» – «В 1934-м». – «А ты родился когда?» – «В 1936-м». – «А отец твой когда получил советское гражданство?» – «В 1939-м». – «Вот-вот! Ты родился австрийцем в эмиграции, и по австрийским законам ты австриец. Готовь документы». По собранным документам было видно, что я не служил в армии, не работал в государственных учреждениях, не имел доступа к секретной информации – ничто не препятствовало получению австрийского гражданства. И в день моего 60-летия в Посольстве мне торжественно вручили паспорт гражданина Австрии. Больше того, поскольку мне не «предоставили гражданство», а подтвердили по рождению, я мог сохранить двойное гражданство. Через пару недель после этого я вышел на пенсию.

В фотографическом плаванье

Долго же ждал меня мой друг Николай Рахманов – почти 30 лет. Как только я вышел на пенсию, Коля сразу же пришел ко мне. «Все, хватит тебе бездельничать – доставай аппаратуру, будем работать!» Связи в посольстве Австрии у меня остались хорошие и сделать Рахманову годовую служебную визу мне не доставило трудностей. Сам же я теперь мог ездить по всему свету с австрийским паспортом. Кроме того, у меня были довольно хорошие отношения с послом – господином Францем Цеде. Особенно я зауважал его после инцидента с «Дубровкой» и захвата заложников. В утренних новостях сообщалось, что посол Австрии, доктор Франц Цеде, ранним утром прибыл к «Дубровке» и предложил взять его в заложники в обмен на детей. К сожалению, в последующих новостях этого сюжета больше не было.

Г-н Цеде был большим любителем фотографии, сам неплохо снимал и гордился тем, что пользуется объективами Красногорского завода. Я организовал ему поездку в Красногорск, встречу с директором завода. Мы осмотрели производство, и г-н Цеде получил ценный, достойный фотографа подарок. А вскоре господин посол предложил Рахманову и мне отснять замки, крепости и монастыри Австрии. Мы согласились и получили рекомендательное письмо от посольства ко всем организациям Австрии оказывать нам содействие. Так началась наша двухлетняя работа над этим интересным проектом. (Аналогичные письма мы получили от посольств ФРГ, Франции, Испании, Португалии, Венгрии, Норвегии и Швеции, так что после Австрии еще пару лет снимали исторические достопримечательности Европы.)

Первый раз в Австрию мы полетели. В аэропорту взяли машину напрокат, и работа началась. Николая ведь раньше вплоть до перестройки тоже не жаловали поездками за рубеж, даже в соцстраны. Когда ему пришло приглашение возглавить в Будапеште жюри международной фотовыставки, в райкоме партии, где он должен был получить «добро» на эту поездку, кто-то из членов райкома попросил Николая назвать страны, входящие в десятку «неприсоединившихся». Коля, естественно, этого не знал. Он просто попросил задавшего вопрос ответить ему, а кто такой был Луи Дагер. Никто из собравшихся не знал. Тогда Коля заметил: «Луи Дагер – изобретатель фотографии, а я собрался ехать на фотовыставку в качестве председателя жюри!» Никуда Рахманов не поехал!

И вот теперь мы дорвались, что называется. Жили мы в квартире у бывшей сотрудницы фирмы «Дельта», которая вышла на пенсию и жила за городом. С раннего утра мы уезжали на съемки возвращались уже затемно. Выпивали, ужинали и спать. Время летело стремительно. Уже в Москве проявляли пленки, делали контрольные отпечатки и готовились к следующим поездкам.

Мои скоростные поезда

Вот уж никогда бы не подумал, что понадоблюсь Министерству путей сообщений (МПС, теперь – РЖД). В бытность мою сотрудником «Дельты», как я уже писал, мне приходилось заниматься торфом. Одним из наших клиентов было Гатчинское торфопредприятие, где директором был Анатолий Куст. И вот почти через десять лет после моего ухода из «Дельты» раздается звонок от Анатолия. Очень, говорит, важный вопрос – надо встретиться. Как оказалось, Толя давно уже ушел из торфяников, успел поработать замначальника Октябрьской железной дороги, а в настоящее время финансовый директор фирмы «Росвагонмаш» в системе МПС. Их фирма вплотную занималась среди прочего подготовкой строительства скоростных поездов. Пробную партию комплектующих (прислонно-раздвижные двери, вакуумные туалеты, аккумуляторы) на один вагон закупили через Тверской вагоностроительный завод напрямую в Германии. Весь же комплект на подвижной состав поездов планировалось закупить уже через Росвагонмаш. Что-то подсказывало Кусту, что цены завышены, и он пригласил меня на год-другой поработать у них в должности зам. начальника коммерческого отдела. Я согласился. Просмотрел контракт – все вроде бы в порядке. Но у меня же за плечами был уже опыт работы на «Дельте», и я взялся за дело. Перво-наперво узнал, кто еще в Европе делает такие же двери для скоростных поездов (двери эти не простые, а готовые выдержать удар при прохождении двух поездов мимо друг друга или вхождении поезда на скорости под 300 км в час в туннель). Оказалось, лишь в Испании, Франции и Австрии. Достал их адреса и запросил коммерческие предложения на эти самые, так называемые изобарические двери (долго искал перевод с немецкого, пока зам. генерального, сам железнодорожник по образованию, не подсказал мне). До получения ответа посетил завод в Австрии и Германии и имел уже представление о товаре. Через полгода получил, наконец-то, долгожданные предложения – от испанцев по-испански, от французов по-французски, от австрийцев по-немецки. Опасения Куста оправдались – у немцев цены были на 20% выше. Либо немцы пожадничали и завысили цену, либо вошли в сговор с тверчанами и поделили разницу…

Когда настало время подписания контракта на полный объем дверей для всех составов, я пригласил в Москву представителя немецкой фирмы «Боде» г-на Шталя и объявил ему: «Завтра подписываем контракт. Одно маленькое «НО» – скидка 20%!» – «Что вы, что вы, это невозможно! У нас же уже есть пробный контракт с Тверью…» Я не стал юлить, вынул предложения от испанцев, французов и австрийцев: «Либо завтра в 10 утра мы подписываем контракт со скидкой в 20%, либо послезавтра я вызываю в Москву австрийцев». На следующий день контракт с немцами был подписан. Я сэкономил Министерству путей сообщений миллионы рублей и получил премию… 3500 рублей. «Вот, – сказал я Кусту, – теперь ты видишь, почему у нас в стране воруют. Я бы мог эту разницу поделить со Шталем и жить припеваючи».

Не лучше обстояли дела и с немцами. Известная на весь мир фирма «Сименс», правда, цены не завышала, но вот хваленое немецкое качество явно не подтверждалось. Брак в электронике зашкаливал. Кончилось все тем, что набралось 46 килограммов различных бракованных реле, что ставило под угрозу срыва сроки пуска поездов. Выход был один – лететь с этим сундуком в Германию.

Встретили меня приветливо, два дня ушло на проверку бракованных реле, признание рекламации, замену бракованных реле на новые, и вот я уже снова в аэропорту. Но если из Москвы я вылетел с таким сундуком без проблем, то в Германии возникли сложности. По их законам груз не должен превышать 30 кг (профсоюз грузчиков строго следит за этим). Мне предложили переупаковать мои 46 кг в два места, что я уже при всем желании не успел бы сделать. Я готов был оплатить грузчикам погрузку 46-килограммового сундука отдельно. Но тут вмешался начальник смены и сказал, что если даже они погрузят мой груз в Германии, то в России у меня будут аналогичные проблемы. Я стал уверять его, что у меня в Москве все схвачено, что я вип-персона и прочее. «А вы можете доказать, что вы ВИП?» – спросил он вдруг. «Конечно!» – сказал я, лихорадочно соображая, что же мне делать. «Вот моя золотая карточка ВИП!» С этими словами я вынул из портмоне действительно золотую карточку «Мир меха в Сокольниках». Он повертел золотом тисненую карточку в руках. Какое счастье, что рядом не оказалось никого, знающего русский! «ОК – грузитесь!» Я сразу же позвонил в Москву, так что там уже знали о моем прохиндействе, машина была подана прямо к трапу, а на работе был закатан шикарный банкет!

Через месяц-другой, закончив свою миссию в Росвагонмаше, я вернулся снова в объятия Рахманова – теперь уже надолго.

Вся Европа под нашими колесами

Интересно, но, став абсолютно свободным, получив возможность беспрепятственно ездить по миру, я потерял интерес не только к знакомству с миром, но и к фотографии как одной и составной части репортажа. Казалось, что все это я уже где-то видел. Долгие запреты и ожидания «запретного плода» дали о себе знать – я просто перегорел! Но Николай Рахманов, этот «перпетуум-мобиле» может завести любого. Идеи рождались у него из ничего.

Перво-наперво – не летать больше самолетом, а ездить на его «Паджеро спорт». И не через Белоруссию, чтоб не простаивать на польской границе в многочасовых пробках и не подвергаться унизительным мелочным проверкам, а через Финляндию в Ханко, далее паромом до Германии, а там, как карта ляжет. Сказано – сделано. Едем в Питер, огибаем его по окружной и уже к вечеру в Выборге. Короткий поход в магазин за харчем и выпивкой (не любим рестораны – дома уютнее, спокойнее и дешевле). С утра пораньше мы уже в пути. Как и ожидали, на границе практически никого. Единственная загвоздка – обилие нашей фотоаппаратуры, которую попросили всю переписать до последнего объектива, чтоб, не дай бог, не продать что-нибудь за границей. А вот станционный колокол позапрошлого века, подаренный моему итальянскому другу Романо ди Франческо и лежавший у нас под задним сиденьем в машине, никто не заметил. Романо не рискнул везти его самолетом, а я, кстати, согласившись доставить ему колокол, даже подумать не мог, что он представляет историческую ценность. Повезло!

Была уже весна, но на дорогах еще местами лежал снег, а с придорожных скал-валунов свисали сосульки наледи. В красочный, залитый солнцем залив, на котором стоит порт Ханко, приехали загодя. Походили и наметили точки съемок, чтобы на обратном пути не искать И правильно сделали, ибо через три недели, когда мы возвращались уже ближе к закату, мы прямиком направились к нашим валунам и сделали отменный снимок северного заката.

Я впервые плыл (правильнее, по-морскому «шел») на пароме и замечу, что это совсем не то, что мучиться от качки на гидрографическом судне в Тихом океане. Никакой тебе качки, уютная каюта. На средней палубе, в ресепш, познакомились с финном, прекрасно говорившим по-немецки. Оказалось, что мать у него немка, а отец финн, и он вырос двуязычным. Дал нам адрес матери в Германии и сказал, что она будет рада видеть у себя гостей из России. Мы действительно навестили ее, чем доставили немало хлопот в ее вдовьем хозяйстве – кроме нас, в гости к ней завалились еще две ее подружки, так что спать нам пришлось на матрасах в прихожей. Вечер прошел в незабываемой дружеской атмосфере, тем более что бутылка русской водки у нас была припасена заранее.

В Росток прибыли утром и прямо с парома двинулись на юг. Через каких-нибудь десять километров Коля заметил, что за нами неотступно следует полицейская машина и, хотя мы ехали ниже дозволенной скорости, она нас не обгоняла. Наконец, полицейская машина обогнала нас и приказала остановиться. Правил мы не нарушали, документы у нас были в порядке. Полицейских интересовал один вопрос – есть ли у нас икра и сколько? Мы ответили отрицательно. «Не может быть, чтобы у вас не было икры! Все русские везут икру, чтобы продать!» Тут я позволил себе вспылить: «А если я скажу, что все немцы – антисемиты и фашисты! Вас это не обидит?» Проверив еще раз наши документы и увидев письмо от германского посольства, что мы журналисты и нам надлежит оказывать содействие, блюстители порядки извинились, и мы спокойно продолжили путь. Надо заметить, что в ту пору еще не было навигаторов (да мы с Николаем и сегодня не разбираемся в них), так что приходилось ехать по автомобильному атласу. Коля смотрел на дорогу, а я, упершись в карту, командовал, на каком километре куда сворачивать. У нас уже заранее на карте были обозначены места, которые мы хотели поснимать. Увы, не ко всем замкам (а в основном нас интересовали именно они) мы смогли найти дорогу. И тут нам совсем неожиданно недалеко от Франкфурта попался маленький аэродромчик. Заехали. Спрашиваем, а можно ли на часик арендовать самолет, чтобы поснимать замки. Молодые ребята взяли свои летные карты и мигом показали на них, где и какой находится замок. У Коли глаза загорелись – «мы же пару дней езды по дорогам и сколько бензина сэкономим!» Узнали цену – 80 долларов за полет. Согласились. И вот мы уже в легкомоторном самолетике кружим над Рейном. Мне-то легко – у меня простенькая камера 36×24, а у Николая его кардан с двусторонними кассетами 13×18. Одним словом, отсняли где-то 5 или 6 замков и по сей день мучаемся и не можем угадать, какие замки мы сняли.

Самое интересное и запоминающееся случилось под вечер. Дорога плавно шла то вверх, то вниз. Скорость на автобане 130 км/час. И вдруг… из-за горизонта выплывает гора, наполовину снизу укутанная туманом, а сверху сказочный замок! Коля – по тормозам. Выскакиваем и первым делом ставим сзади аварийный треугольник. Коля встает перед машиной, устанавливает штатив, крепит камеру и готовится к съемке. Вдруг, откуда ни возьмись, дорожная полиция. Хватает в охапку Колину аппаратуру и командует, чтобы мы сели в машину и следовали за ними. Через минуту мы свернули в «карман», и началось разбирательство. Мы ошарашены и не понимаем, в чем дело. Мы же поставили аварийный знак! Я вынимаю посольское письмо, подтверждающее, что мы журналисты, готовящие материал о замках Германии. И тут молоденький полицейский объясняет нам, что мы находимся на скоростном автобане (я перевожу). Коля влезает со своими комментариями: «У нас в России таких нет». Что в случае аварии и вынужденной остановки мы должны покинуть машину и уйти на обочину или в поле. Коля перебивает: «Но такая красота…» Полицейский продолжает: «За подобное нарушение на вас налагается штраф в 200 евро». Коля разводит руками: «Но у нас нет таких денег, мы простые фотографы, мы даже ночуем в машине…» Полицейский смотрит на этого странного пожилого человека: «А права-то хоть у вас есть?» Коля достает права, протягивает. Наступила небольшая пауза. Полицейский смотрит на своего напарника и, не скрывая удивления, протягивает тому Колины права: «На, посмотри – у него стаж больше, чем нам с тобой вместе лет». Тут я понял, что пора ловить момент. Говорю Коле, чтоб он достал свое портфолио о Кремле, где он на обложке в обнимку с царской короной. Беру книгу и на титульном листе пишу по-немецки «Германской дорожной полиции, самой справедливой и гуманной полиции Европы от русского нарушителя дорожного движения Н. Рахманова». Коля ставит автограф. Замечаю: «Эта книга с автографом классика фотографии стоит больше 200 евро». (Кстати, с тех пор Николая Рахманова с моей подачи среди друзей его все именуют не иначе, как «Классик»). И что б вы думали – они взяли книгу и даже объяснили нам, как скорее добраться до этого замка. Потом мы неоднократно пересекались с ними в городе, и они, завидя нашу машину, приветливо махали нам рукой.

О том, как мы снимали замки, сколько было порвано штанов и набито шишек, лучше помалкивать. А вот наиболее удачные снимки обязательно покажу.

Силосная башня со всеми удобствами

В конце 70-х я был с моим старым приятелем и коллегой по совместным советско-германским проектам Романо ди Франческо (представителем фирмы «Дойче Гарднер Денвер») на монтаже оборудования на Волжском автозаводе (ВАЗ) в Тольятти. После очередного застолья в уютном номере местной гостиницы он с некоторой таинственностью сказал мне: «Окажешься в Италии, приезжай в гости. Жить будешь у меня в силосной башне… со всеми удобствами». И вот мы в Италии, в небольшом местечке Сант о Мере, что на Адриатике.

А виноват во всем Бенито Муссолини. Да-да. Тот самый «дуче». В 30-е годы пришла ему в голову гениальная мысль – сделать Италию самой процветающей сельскохозяйственной страной мира, и он распорядился повсеместно строить силосные башни (ну как тут не вспомнить наш «кукурузный бум»). Под их строительство крестьянам выдавались льготные кредиты, и смышленые селяне охотно брали из государственной казны деньги. Как позже выяснилось, строили они «потемкинские башни» – никто и никогда ими не пользовался, а бóльшая часть средств была пущена на личные нужды.

Так вот, одна из таких «потемкинских башен» оказалась на приобретенном Романо у разорившегося крестьянина участке. Человек рассудительный (коммерсант все-таки!), он решил на период строительства своего жилого дома переоборудовать силосную башню под временное жилье. Укрепил фундамент, сделал перекрытия, прорубил окна и двери, между этажами наладил приставные лестницы.

Но, как известно, аппетит приходит во время еды. Уже через год решил Романо обложить башню (приобретшую к тому времени некоторое подобие жилья) кирпичом, а заодно соорудить по периметру винтовую кованую лестницу. Дальше – больше. На нижнем этаже появилась канализация, туалет, душ. Вскоре был подведен газ и завезена новая кухня. Этажом выше оборудовали гостиную с телефоном и кабельным телевидением. Ну, а под крышей – спальня с кроватью во всю комнату. На крыше – солярий.

Отличаясь большой фантазией и умением все делать своими руками, Романо «закруглил» задние стенки мебели так, чтобы она вписалась в окружность башни.

Через год-два стены дома-башни уже обвивал виноград, а высаженные деревца вымахали так, что башню стало почти не видно. Сегодня это своего рода гостевой дом, который трудно описать словами – лучше один раз увидеть силосную башню со всеми удобствами глазами фотографа, которому посчастливилось там пожить.

Брецель – что это такое?

Пили в Германии и Австрии и пиво, и вино, и постоянно на столе присутствовали брецели – своего рода румяные посыпанные крупной солью рассыпчатые крендели. К тому же вспомнили, что зачастую на вывесках булочных красовалось это хлебобулочное изделие. Заинтересовались, откуда же взялось это замысловатое изделие. И вот тут мнения разошлись.

По одной старинной легенде, этот крендель был придуман одним баварским булочником, которому король поручил испечь булку, через которую 3 раза можно было бы увидеть солнце.

По другой, не менее распространенной, легенде когда-то монахи, желая отблагодарить Создателя за хлеб наш насущный, испекли хлеб, придав ему форму рук, скрещенных на груди в молитве.

Кстати, наше всем понятное слово «крендель» восходит к немецкому слову «крингельн», то есть «скручивать, сгибать». А выпекается этот самый брецель довольно просто – пшеничная мука, солод, дрожжи и вода. Перед выпечкой скрученное изделие на короткое время погружают в раствор гидроксида натрия, благодаря чему при выпечке оно приобретает типичный коричневый цвет. А вот откуда пошло само название «брецель», узнать довольно сложно. В свое время у нас в инязе был предмет «История языка», так вот, судя по логике, «брецель» мог произойти от немецкого «брехен» – ломать. А что, сходится – ведь этот крендель действительно не откусывают, а ломают.

Возвращаясь из Парижа в Австрию, мы оказались на берегу озера Вертер-Зее. И здесь ждало нас открытие – «Минимундус».

Весь мир на лужайке.

Как становятся австрийскими рыцарями

Добрых два года по рекомендации посла Австрии в России господина д-ра Франца Цеде мы снимали замки, крепости и обители Австрии. Соответствующее письмо не только открывало нам все двери, но и давало допуск и на крыши самих средневековых построек и башни. В эти самые годы Николай увлекся коллажами, но поскольку в компьютерных делах он был абсолютным лохом (да простит он меня за такую оценку его познаний в компьютерных технологиях), то эта работа легла на плечи сына нашего коллеги Александра Шпикалова – Георгия или, как мы его по-свойски называем, Егора. Именно благодаря его умению возникли первые коллажные шедевры отснятых нами замков. В одном кадре компоновался сам замок, его интерьеры и отдельные детали убранства. Уже через два года вышло несколько календарей с замками Австрии.

Все наши работы были отпечатаны на металлике, а сами снимки перекачаны на цифровые носители и торжественно вручены замкам. На вопрос о гонораре ответ наш был для австрийцев явно неожиданным – «Мы дарим все это с правом публикаций». Нашу бескорыстность австрийцы оценили по-своему. Мы были посвящены в австрийские рыцари и награждены серебряными орденами Замка Локкенхаус. Оказывается, Рахманов и я стали единственными россиянами, получившими столь высокую награду. А всего к 2003 году насчитывалось лишь 22 иностранца, награжденных этим уникальным орденом, и среди них канцлер ФРГ Герхард Шредер и президент ЮАР Нельсон Мандела.

Высокая австрийская награда, однако, не вскружила нам голову, и мы продолжили снимать замки в Германии, Франции, Испании, Португалии, Чехии, Словакии и Венгрии – одним словом, везде, где мы бывали и где нам встречались замки. Новые календари не заставили себя долго ждать.

Закончив съемки в пантеоне Инвалидос, мы вышли на улицу и решили поснимать окружающий нас парк. Рахманов уже поставил штатив и укрепил свою кассетную камеру 13×18, которой с рук просто невозможно снимать, как к нам подошел полицейский. Как и все французы, он не говорил ни по-немецки, ни по-английски и, естественно, ни по-русски. Но все же я понял, что съемка со штатива по французским законам (или понятиям) является прерогативой профессионалов, а им положено специальное разрешение от мэрии. Как я ни пытался объяснить ему, что столь громоздкой камерой можно снимать только со штатива, – бесполезно. Тогда я поставил камеру на стоящий рядом мусорный контейнер и взглядом спросил: «Можно?» Он кивнул и сказал «уи» (что это «да», я понял и без перевода). Тогда я на слегка понятном ему английском сказал, что по-русски это называется «кретинизм». Как ни странно, но слово «кретин» французское, и он его понял. Вы бы видели, как он взорвался, он готов был меня растерзать. Но я с не свойственным мне спокойствием стал ему объяснять, что я сказал по-русски и не знаю, что это означает по-французски. Кое-как выкрутились.

Не прошло и дня, как я снова вляпался в историю. Снимали мы новый район Парижа – Ла Дефанс (за правильность написания не ручаюсь). Высокие современные дома стояли на расстоянии метров сто друг от друга. И если у Рахманова в его кардане были всевозможные уклоны, позволяющие не допустить «завала» (параллакс по-научному), то мне для этого надо было подняться метров на 20 выше. Взобравшись на маленькое кафе, я без труда перелез на строительные леса большого торгового центра и не спеша поднялся на нужную мне высоту. Закончив съемку, я тем же путем спустился вниз. Там меня уже ждали мужчины в черном и попросили следовать за ними. В подвальном помещении торгового центра они безуспешно пытались мне что-то объяснить. Как и полицейские, они не владели ни одним из мне знакомых языков. Минут через 15 пришел их шеф, сносно говоривший по-немецки. Я показал ему свое журналистское удостоверение и сказал, что поднялся на леса, чтобы избежать параллакса. Как фотограф фотографа (оказывается, он был большим любителем фотографии) он меня понимает, но я нарушил какую-то (не помню номер) статью Конституции Французской Республики. Я честно сознался, что не знаю не только французскую, но и с нашей не очень-то знаком. Тогда он пояснил, что я нарушил право частной собственности, поднявшись без разрешения на крышу кафе. Я вздохнул облегченно – «Я могу пойти и извиниться перед хозяином…» Но было поздно – закон обратной силы не имеет. Предложил заплатить штраф. Я вынул из кармана 2 евро – все, что у меня было. Объяснил, что мы живем у друга и находимся полностью на его обеспечении. «Тогда я вынужден вас арестовать на несколько суток». Я протянул руки, давая понять, что готов к аресту, и заметил: «Только давайте заедем к моему другу, у которого я остановился. Мы возьмем мой паспорт, и вы продлите мне визу на срок моего ареста. Дело в том, что наша виза завтра кончается, и мы с напарником намерены улететь». Он подумал пару секунд, махнул рукой и сказал: «Идите, но не нарушайте больше нашу Конституцию». Я вышел на улицу – Коля продолжал увлеченно как ни в чем не бывало снимать и даже не заметил моего получасового отсутствия.

Полиция – лучший друг туриста

Не подумайте, что у меня какие-то счеты с полицией Западной Европы или я ее не люблю. Я вообще-то очень положительно отношусь к полиции, особенной западной. И когда у меня возникают трудности, я первым делом иду именно туда.

Я многие годы увлекался горными лыжами, и, когда мне разрешили выезд за рубеж, первое, что я сделал, – поехал в Альпы покататься на лыжах. Тем более что незадолго до этого наша фирма «Дельта» подписала вместе с фирмой «Фишер» с В/О «Лицензинторг» солидный контракт на строительство в Мукачево (Украина) фабрики по производству беговых и горных лыж. «Фишер» настолько была мне признательна за помощь, оказанную при переговорах и подписании контракта, что, когда я прилетел в Австрию, отблагодарила меня, экипировав с ног до головы – лыжи, палки, костюм, ботинки, даже нижнее термобелье, носки и шапочка. Похоже на взятку, не правда ли? 15 лет я ездил кататься на лыжах в одно и то же место – в Капрун, что в часе езды от Зальцбурга. В общей сложности я посетил Капрун 29 раз – бывал там и в марте, и в мае, и в августе, когда снег на леднике уже черный. Естественно, меня знали там все, тем более что я постоянно привозил в Капрун 3-метровые панорамы трасс и дарил их местному турагентству, за что получал бесплатный ски-пас.

Забавный случай произошел раз около подъемника. Передо мной стоял немец, судя по произношению, саксонец. У него, как и у меня, были старые классические лыжи, когда практически все уже перешли на современные карвинги. Я стоял за ним и как бы между прочим заметил: «А нас на горе только двое на столь старых лыжах», на что он мне, улыбнувшись, заметил: «Ну, да – я из Германии и вы австриец». Я ему возразил, что я не из Австрии. Он поинтересовался, откуда, и я предложил ему угадать. Он перечислил все известные ему европейские страны – Венгрию, Чехию, Польшу, Югославию, даже Грецию упомянул. «Сдаюсь!» – сказал он. И когда я сказал, что я из России, он удивился: «Вы так по-немецки говорите…!» На что я ему заметил, что у нас и президент Путин говорит по-немецки. «Так он же из КГБ!» Не раздумывая, я отпарировал: «Кстати, мой лучший ученик». Он одним прыжком отскочил от меня метра на три. Раздался хохот всех операторов лифта – они-то знали, что я действительно журналист из России. И как мы потом ни пытались переубедить несчастного немца о моей непричастности к Путину, бесполезно – он избегал встречи со мной.

Возвращаюсь к полиции – каждый раз на полпути между Зальцбургом и Капруном я видел в окно поезда изумительной красоты замок. Запомнил станцию – Верфен – и в один из очередных лыжных отпусков решил поснимать этот замок. Поздно вечером вышел на станции Верфен, оставил рюкзак и лыжи на вокзале и пошел искать гостиницу. Городок маленький – я прошел его вдоль и поперек за полчаса, но ни одной дешевой гостиницы так и не нашел (все под 100 евро за ночь). Пришлось прибегнуть к проверенному способу – обратиться за помощью к полиции. В столь поздний час в отделении никого не было, пришлось позвонить в дверь. Открыл мне невысокого роста, весь в черной униформе молодой человек как две капли похожий на… нашего Путина. Я даже оторопел. Объяснил ему, что фоторепортер, приехал поснимать замок, но никак не могу найти на одну ночь недорогую гостиницу. Он снял телефонную трубку, куда-то пару раз позвонил и говорит: «22 евро с завтраком. Устроит?» Еще бы – я был на седьмом небе. Поинтересовавшись, где мой саквояж, сел в полицейскую машину и, забрав мои вещи с вокзала, доставил меня в гостиницу. «Завтра в 7 утра приходи в отделение – я покажу тебе лучшие точки, откуда можно снять замок». Так я познакомился с офицером службы «Кобра» Клаусом Йеггом. По чистой случайности я попал на него в Верфене – он как раз проводил там учения и тренинг с местными полицейскими по противодействию терроризму. Наша случайная встреча в Верфене переросла в многолетнюю дружбу, и каждый раз, когда я приезжал в Вену или Капрун, мы обязательно встречались. Сейчас он уже на пенсии, имеет свое частное охранное предприятие, но в каждый мой приезд в Австрию я непременно созваниваюсь с ним…

Чтобы закончить столь приятные воспоминания об австрийской полиции, расскажу еще один забавный случай. У меня с Николаем Рахмановым остался один-единственный не отснятый по плану на день замок под Веной. До заката солнца осталось не больше часа, и мы, боясь опоздать, ехали, не обращая внимание на знаки. В одном из небольших городков останавливает нас очаровательная полицейский-блондинка. Так и так, превышение скорости – при разрешенной 40 вы ехали 60! Я сделал удивленные глаза: «Не может быть! Давайте мы сейчас развернемся и проедем еще раз – будет ровно 40». Она удивленно смотрит на нас: «Откуда вы такие умные?» Я достаю рекомендательное письмо австрийского посольства и объясняю, что до захода солнца осталось меньше часа и мы можем не успеть. «Хорошо, – улыбается она, – я передам на следующий пост, чтоб вас не тормозили. Удачной вам съемки!» Эх, нам бы таких гаишников!

Не хочу хвастаться, но если я был где-нибудь день-два – у меня везде остаются хорошие знакомые. Ребята удивляются, откуда у меня столько друзей? Идем мы, например, по Нашмаркту (продовольственный рынок) в Вене. Со всех сторон меня приветствуют. Вот бухарский еврей (ему уже за 70). Лет тридцать назад, когда меня первый раз выпустили за рубеж, узнав, что я из Москвы, попросил меня позвонить его родственникам в Бухару и сказать, что у него все в порядке (самому ему было звонить накладно). Через месяц я не только доложил, что выполнил его просьбу, но и сообщил ему радостную весть – у него появился новый племянник, которого назвали в его честь. Такое не забывается, и вот уже сколько лет он не просто здоровается со мной, но иногда угощает сладостями, а когда я покупаю что-нибудь у него, то берет чисто символическую цену.

Иногда во мне просыпался бывший журналист-пропагандист. «Прорвало» меня в Риме. Мы остановились с Рахмановым в международном студенческом доме-общежитии. Недалеко от центра, стоянка бесплатная и цены приемлемые. Вечером в зале, который в дневное время был столовой, – нечто вроде клуба по интересам, публика самая разнообразная, но в основном итальянцы, немцы и англичане. Увидев нас – стариков, говорящих по-русски, да еще с фотоаппаратами, стали отправлять в нашу сторону колкие замечания. Я не выдержал, подошел к молодому немцу и спрашиваю: «Что ты имеешь против русских?» – «Да вы…» и пошли если не прямые оскорбления, то всякие унизительные высказывания. «А ты хоть что-нибудь из русских писателей читал?» – «О! Достоевский, Чехов». – «Да? И на каком же языке ты читал?» Удивленный, не понимающий моего вопроса взгляд. «Так-так. Так ты не Достоевского читал, а пересказ его на немецкий язык и не известно еще, какого переводчика. Ты не читал Достоевского, а знаком с его произведениями – и то хорошо, А вот я могу тебе сказать, что читал Шиллера, Гете, Гейне» – после этих слов прочитал ему наизусть пару стихов Гете. Потом обратился к англичанину: «Вам могу сказать, что я читал Голсуорси в „Саге…“ „Собственник“. Правда, со словарем, но читал. А вы, молодые люди, ничего из наших не читали: слышали – да, знакомы по переводам – может быть, но не читали». Я разошелся и подошел к группе итальянских студентов. «Горация знаете?» – «Да, это наша национальная гордость!» – «А прочитать мне что-нибудь можете? Ну, к примеру, «Памятник». Не скрываемое удивление на лице итальянцев: «Он же писал по-латыни!» Вот тут настал мой звездный час – я встал и прочел по памяти:

Exegi monumentum aere perennius
regalique situ pyramidum altius,
quod non imber edax, non Aquilo impotens
possit diruere aut innumerabilis.
Создан памятник мной. Он вековечнее
Меди, и пирамид выше он царственных.
Не разрушит его дождь разъедающий,
Ни жестокий Борей, ни бесконечная
Цепь грядущих годов, в даль убегающих.

За все, что я помнил с первого курса иняза, – огромное спасибо нашему латынисту Виктору Дмитриевичу Сперанскому. Наступила гробовая тишина, а потом раздались аплодисменты. Мы раскланялись и ушли. Все последующие дни, встречая нас, обитатели этого интернационального общежития улыбались и приветливо кланялись нам. Да, зря меня в свое время не пустили собкором в Австрию – я б там навел шороху!

На следующий день мы снимали в центре Рима и никак не могли найти памятник волчице и Ромулу с Ремом. Спрашивал и по-английски, и по-немецки, и по-русски – безрезультатно. А по карте где-то совсем рядом. Останавливаю пожилого римлянина, напрягся: «Уби монументум лупус ромулус э ремус эст?» (явно с ошибками произнес). Мужик посмотрел на меня удивленно, потом повернулся и рукой показал – вот. Перед нами на колонне, стоящей близко к стене, возвышался этот небольшой и невзрачный на вид памятник. Коля сделал удивленные глаза: «Ты что, и по-итальянски шпрехаешь?» – «Да нет – это латынь» – «Но латынь же – мертвый язык?» – «Так я его на минуточку оживил!» Вот так, с юмором, мы и жили.

Наибольшие проблемы для нас – фотографов прошлого века доставляла фотопленка. Дело даже не в том, что ее иногда просто трудно было достать. Даже если пленка и была, то доставляла немалые хлопоты – купленную в железных коробках знаменитую черно-белую А-2 (кстати, одна из лучших отечественных пленок) надо было в полной темноте заправить в кассеты. Наиболее продвинутые фотографы имели специальные рукава для перезарядки. Особенно трудно это было делать в командировках. Вечерами тушили свет в комнате, залезали под одеяло или засовывали руки в пальто. Наибольшие же трудности выпадали на долю тех, кто снимал на плоскую пленку (9×12 или 13×18). Тут нужна была только темная комната. Именно на такую камеру снимал мой друг Николай Рахманов. Когда он отправлялся утром на съемку, у него в чемодане обычно лежали максимум 20 двусторонних кассет, т. е. он мог сделать 40 снимков. Израсходовав этот запас, надо было или возвращаться домой (а иногда мы уезжали за десятки километров от дома), или искать темную комнату.

В такую ситуацию мы попали в замке Сан-Мишель в Нормандии. Сам замок находится на острове, на высокой скале, у подножия которой расположен небольшой городок, живущий исключительно за счет туристов. Поскольку ночевали мы на берегу моря в машине, то и возвращаться нам было некуда. А имевшиеся для съемки этого поистине уникального места 20 кассет были израсходованы в ближайшие два часа. И мы начали искать темные комнаты. Первое, что мне пришло в голову, – полиция. Ведь там должны быть карцеры для задержанных. С большим трудом удалось объяснить полицейским, что нам надо. Мы обошли весь участок, но ни одной комнаты без окон, включая туалеты, так и не нашли. Пошли в гостиницу. Здесь нам повезло больше – один из номеров оказался свободным, и туалет был без окна, но для его обесточивания надо было выключить свет на всем этаже. Добрых 15 минут я мужественно держал оборону у электрощитка, пытаясь объяснить остальным гостям гостиницы, что моему другу нужна полная темнота в туалете… Моя миссия было выполнена блестяще, и ближайшие три часа Коля мог спокойно работать. Но, как назло, пленка снова кончилась, и вопрос «темной комнаты» стал для нас критическим. Ни о какой второй попытке воспользоваться гостиничным туалетом и речи быть не могло. И тут нам на глаза попался рефрижиратор, разгружавший возле ресторана рыбу. Решение было найдено. Водитель огромного рефрижиратора оказался на редкость сообразительным парнем и мгновенно понял нашу проблему: «Как только разгружусь, пожалуйста». И вот настал тот долгожданный момент, когда Рахманов по лесенке забрался в чрево машины и тяжелая многослойная дверь закрылась за ним. Раздался еле слышный голос изнутри: «Отлично, темно, как у негра в ж…» Томительно тянется время – 5–10–15 минут… Наконец раздается стук в дверь – сигнал, что можно открывать. Когда открылась дверь, первое, о чем я пожалел, что у меня в руках не было фотоаппарата. Вы, конечно, помните фильм Гайдая «Кавказская пленница»? Так вот это было продолжение – Коля стоял покрытый инеем, зубы у него стучали, а сам он так провонял рыбой, что мы еще долго не рисковали зайти в кафе погреться и выпить чашечку горячительного. Но наши приключения того дня не кончились. Не отъехали мы и двадцати километров, как стрелка нашего бензобака намекнула нам, что пора бы и заправиться. Было уже далеко за полночь, а бензозаправка все не попадалась. Наконец, практически уже на ноле мы остановились у современнейшей заправки. Да будь она проклята, эта автоматизация! – она работала только от специальных пластиковых карточек. Добрый час мы простояли у заправки в ожидании очередного клиента. С большим трудом нам удалось уговорить одного моложавого парня взять у нас наличные евро и заправить своей карточкой.

Кстати, проблема с пленкой была не только у нас в России. Уже в начале XXI века в мире было резко сокращено производство обратимой широкоформатной пленки – в моду буквально ворвалась цифровая фотография. Роликовая и узкая пленка еще была в продаже, а вот размер 9×12 и особенно 13×18 был в дефиците. С большим трудом нам удалось скупить остатки (коробок 10) Кодака в Париже, но по прибытии в Прагу она была уже на исходе. Звоню в пражское представительство «Кодака» – безрезультатно. В представительстве «Фуджи» приветливый голос на мой вопрос, нет ли у них обратимой пленки 13×18, ответил: «А какой дурак снимает сейчас 13×18?» Пришлось ему популярно объяснить, что совсем случайно два таких дурака сейчас гостят в Праге. Последняя попытка – звонок другу в Лейпциг. Через полчаса получаю ответ, что у одного оптовика в холодильнике завалялась большая партия просроченной кодаковской пленки 13×18. На следующий же день почтой DHL мы получили увесистую коробку, и еще добрых пару лет Рахманов снимал на эту пленку.