Глава 46

Матрос Чижик

Мое открытие Северо-Востока страны

Не могу закончить мою повесть о магаданской жизни без рассказа о матросе Чижике.

После одного года работы в школе супруга перешла работать во Всесоюзный юридический заочный институт (ВЮЗИ). Преподавать иностранный язык взрослым, уже состоявшимся людям, дело не простое. Тут нужен особый подход – никакого насилия! Если в школе еще можно ребенка заставить что-то выучить, то со взрослым человеком это не пройдет. Жена моя, Тамара, по своей природе педагог. Неслучайно, прожив вместе уже 56 лет, мы ни разу не ругались. В ВЮЗИ ее все сразу же полюбили – и коллеги, и студенты – за покладистый характер и умение всегда найти консенсунс. Ее слушатели частенько заходили к нам домой, благо институт находился буквально в сотне метров от нашего дома. Особенно частым гостем был у нас Александр Кузнецов – помощник военного коменданта Нагаевского порта. Отслужив в Заполярье, он приехал в Магадан на новое место службы и быстро понял, что ему нужна будет другая, гражданская профессия. Мне с женой он приглянулся, и у нас завязалась дружба. К тому же он был без ума от нашего сына (семьи-то у него не было). Когда Тамара была на работе, а я в разъездах, он появлялся в нашем доме в качестве сиделки и воспитателя нашего Димки. 110-килограммовый борец классического стиля, вечно улыбающийся и не унывающий, Саня был украшением нашего быта. К тому же он обожал манную кашу, которую наш сын не очень жаловал. Димка постоянно дразнил Саню «матрос – манная каша», а с моей легкой руки мы, да и все наши знакомые, стали звать его просто – «матрос Чижик». Позже кличка Чиж прочно закрепилась за ним, став его профессиональным псевдонимом, и зачастую, знакомясь с кем-то, он кратко представлялся – «Чижик».

Видя мою увлеченность фотографией, он тоже пристрастился к ней, вошел в круг магаданских фотографов и близко подружился с ними, особенно с Василием Шумковым, руководителем магаданского фотоклуба. Покидая Магадан, я подарил Чижу одну из моих камер и по сей день не жалею – он вырос в классного фотографа-репортера. Юрист из него так и не получился, а вот фотография стала его профессией. Сейчас он живет в своем родном Волгограде и является собственным фотокором федеральной «Медицинской газеты». И все равно, несмотря уже на немолодой возраст, Александр Васильевич при знакомстве с фирменной улыбочкой представляется: Александр – Чижик.

* * *

Не могу сказать, что я мечтал уехать из Магадана. Быт у меня здесь был налажен. Вся семья – жена и шестилетний сын под боком. Работы хватило бы на пару лет вперед – портфель заказов под завязку. Но было три «но».

Во-первых, моя квартира в Москве была уже готова и ждала своего хозяина. Во-вторых, сыну на следующий год надо было идти в школу, и я, имеющий печальный опыт смены за свою школьную карьеру 10 (десяти!) школ, отлично понимал, что лучше всего начинать и заканчивать одну и ту же школу. И, в-третьих, самое главное, из Москвы мне дали понять, что моей работой в Магадане очень довольны и считают, что я способен «на большее». Под «большим» я по своей наивности полагал, что меня наконец-то пошлют собкором за рубеж.

В конце лета 1971 года я уже был в Москве. Как и положено, попал «на пересидку» в свою же редакцию внутрисоюзных корреспондентов. Работа не из самых престижных – курировать своих бывших коллег по Сибири и Дальнему Востоку. Визировать поступающие материалы, делать первичную правку и пристраивать их в территориальные редакции (в соцстраны, Западную Европу, Азию, Африку или Америку), благо у меня там были хорошо налаженные, почти дружественные связи. Но не об этом я мечтал, покидая Магадан. Хорошо еще, что выручали сопровождения иностранных журналистов по Союзу.

Особенно запомнился мне визит инженера Иоганна Ларинка, сотрудника западногерманского журнала ФДИ – «Нахрихтен» (специализированный журнал Объединения германских инженеров). Ему, первому западногерманскому журналисту, было разрешено сделать серию репортажей о Братской и Усть-Илимской ГЭС. Командировка с Ларинком (мы сразу же стали именовать его Иван Иванычем) в Братск для меня была особенно долгожданной – там работал собкором АПН мой старый друг Саша Гуревич. Тут не могу отказать себе в возможности кратко представить его.

Саша закончил с отличием факультет журналистики Львовского университета и по комсомольской путевке отправился в Братск. Но журналисты, как оказалось, там никому не были нужны. «А что ты еще можешь?» – спросили его в райкоме комсомола. Саша оглянулся и увидел лежащую рядом увесистую шпалу. Для кандидата в мастера спорта по тяжелой атлетике поднять ее не составляло особого труда. «Вот», – сказал он, подняв ее над головой. – «Хорошо, пойдешь бригадиром шпалоукладчиков». Пару лет он со своей бригадой строил ветку Абакан – Тайшет. Когда дорога была построена, вернулся в Братск.

«Нужен здоровый парень на укладке бетона в основание Братской ГЭС». Так еврей Гуревич стал единственным бетоноукладчиком этой редкой на нулевом цикле Братской ГЭС национальности. ГЭС пущена, что дальше? Александра Гуревича, обладающего уникальными во всех областях знаниями, берут на работу в райком комсомола. Но ему этого мало – он хочет преподавать основы политических и экономических знаний своим бывшим рабочим. Нельзя, видите ли, у него диплом журналиста, а не экономиста – нужно разрешение Иркутского политеха. И Саша едет в Иркутск, объясняет ситуацию, и ему устраивают беспристрастный экзамен на кафедре политэкономии института. Почти полтора часа мучили Александра самыми разнообразными вопросами, пытались «засыпать». В результате Саше предложили работу на кафедре политэкономии Иркутского политеха. «Да я просто хочу своих бывших работяг просвещать в области экономики…» Разрешили. А тут встал вопрос о создании в Братске корпункта АПН, и мы, знавшие Гуревича как постоянного автора АПН, сделали все возможное, чтобы его утвердили в этой новой для Братска должности. Мы уже сидели у нас дома, в новой квартире, обмывая Сашино назначение, когда вошла моя жена Тамара и, глядя на захмелевшую компанию, бросила: «Странные вы люди – затащили хорошего парня в г…но и радуетесь». Как в зеркало глядела!

И вот я готовлюсь с Ларинком к поездке в Братск. Звоню Саше, спрашиваю – что везти? «Пожрать чего-нибудь, у нас тут, кроме гидрокурицы (так называли в Братске мороженую камбалу), ничего нет». Включаю все свои связи (в Москве в начале 70-х с продуктами тоже было не густо) и достаю целый ящик тушенки. Упакованный и перевязанный веревкой, он выглядел довольно внушительно. «А это что за груз?» – спрашивает уже в аэропорту Ларинк. – «А это канцтовары различные – не посылать же почтой, если мы туда едем…»

В Братске у трапа самолета нас встречает собкор Гуревич с машиной. «А это что за коробка?» – интересуется Саша. Господин Ларинк опережает меня – «А это канцтовары, которые вы просили – не посылать же их почтой, когда мы все равно к вам летим». Хорошо еще, что я успел вовремя подмигнуть Саше.

Разместили нас на Падунских порогах, в рубленом особняке, где в свое время останавливался сам Н. С. Хрущев. Завтрак был сносным, но после целого дня, проведенного в городе, надо было где-то и поужинать. Саша откровенно поведал мне, что визит в местный ресторан славы городу Братск не принесет. И тут Саше пришла гениальная мысль: «Иван Иваныч, а давайте я устрою у меня дома вечер, куда я приглашу моих друзей – строителей Братской ГЭС, и стол накроем, как раньше, во времена строительства»… Немец не мог ни о чем другом и мечтать. Всех друзей Саши я раньше знал только понаслышке (сегодня большинство из них – цвет отечественной науки). Стол просто ломился от яств – холодная водка, ягодные морсы, соленые и жареные грибы, омуль соленый и копченый, вяленая медвежатина, картошка-нелупешка в чугунках и, главное, тушенка прямо в банках. Наши «канцтовары» пришлись к столу. Никогда в жизни господин Ларинк не ел с таким аппетитом. Затем Саша пел песни под гитару, читал Гейне по-немецки… В том, что г-н Ларинк напишет далеко не худший свой материал, никто уже не сомневался.

Через день мы уже были в Усть-Илимске, на другой еще не достроенной ГЭС. Были мы, правда, там всего несколько часов. Но тем не менее состоялась обстоятельная беседа с начальником строительства Алексеем Марчуком, о котором мы столько были наслышаны в Братске, который он строил с ноля, что казалось, будто знакомы с ним вечность. В конце беседы Ларинк спросил, можно ли посмотреть стройку и что можно снимать. «Да смотрите и снимайте все, что хотите. Машину с водителем я вам дам. Сам с вами не могу – дел невпроворот». Уходя из кабинета, я отвел его в сторону и спросил, действительно ли можно повсюду ездить. «Конечно, у нас тут всего одна колея. А вправовлево такая грязь, что в ваших щиблетах не пройдете!» Одним словом, более просоветского материала, чем у Ларинка, я давно в западной прессе не встречал.

Одним из запоминающихся сопровождений была поездка с Фрицем Фуксом в Ленинград. Легендарная личность – диктор блокадного Ленинграда, в то время он работал в венском издании журнала «Советский Союз сегодня» и приехал в Советский Союз для участия в съемках документального фильма режиссером Школьникомстаршим «Наш Фриц». В принципе, он мог бы ехать в Ленинград и без сопровождения – русский язык он знал превосходно, да и сам город еще не забыл, но руководство АПН, зная, что Фриц друг нашей семьи, решило сделать ему приятное и дать переводчика. Поселили нас в гостинце «Европейская» на Невском. С утра до вечера у него были встречи со старыми друзьями-блокадниками.

В один из свободных дней была запланирована прямая встреча с ним на ленинградском телевидении. Вел встречу ветеран ленинградской журналистики, блокадник Лазарь Марголин. Я стоял в операторской за толстым звуконепроницаемым стеклом и мог только наблюдать за происходящим. К концу передачи редактор трансляции шепнула мне на ухо: «Сейчас будет сюрприз – ему вручат хлебные карточки блокадного Ленинграда». И действительно, ведущий подошел к Фрицу, вынул из кармана сложенные вдвое карточки и передал их Фуксу. Звука, как я уже говорил, в операторской не было, но я увидел сцену, которую трудно описать, – Фриц стоял несколько секунд, ничего не говоря, смотрел на карточки. Потом он прижал их к лицу и заплакал… Трансляция была прервана.

На следующий день было посещение школьного музея «А музы не молчали». Школьники собрали огромное количество документов и воспоминаний блокадников о культурной жизни Ленинграда. Фриц увлеченно и с удовольствием рассказывал о работе ленинградского радио в годы блокады, о своей работе в качестве диктора и журналиста, ведь ему приходилось не только читать тексты, передаваемые в прямом эфире на передовую, но и самому писать материалы, делать интервью с пленными. Рассказал он и о знаменитом футбольном матче в блокадном Ленинграде, который он вел на немецком языке, лежа обессиленным на носилках. Этот репортаж был, пожалуй, одной из самых сильных пропагандистских акций его жизни.

Не обошлось и без досадного, ранящего душу инцидента. Фриц, с утра до вечера занятый на съемках фильма и различными встречами, не заметил, как у него кончилась его туристическая виза. Пришлось идти в ОВИР (Отдел виз и регистраций). Молодой сотрудник ОВИРа, увидев на лацкане Фукса среди многих памятных значков, подаренных ему школьниками и друзьями, медаль «За оборону Ленинграда», решил, что перед ним турист, раздобывший ее как сувенир, и в довольно грубой форме сделал Фрицу замечание: «Снимите медаль, это не сувенир – ее надо было заслужить». Фриц, обычно живой и находчивый, вдруг побледнел и лишился дара речи: «Да, я…» Он смотрел на овировца и не мог выдавить из себя ни слова. Я мгновенно подскочил к молодому человеку и объяснил, кто такой господин Фриц Фукс. Перед Фрицем извинились, и буквально за десять минут виза была готова. Но настроение на весь день было испорчено…

К сожалению, подобных поездок становилось все меньше, а бумажной волокиты в редакции прибавлялось с каждым днем. О моем назначении за рубеж никто даже не заикался. Последней каплей явилось назначение корреспондентом в Вену зятя председателя Правления АПН, довольно посредственного журналиста, к тому же плохо знающего язык. И я решился уйти на вольные хлеба, в никуда…