Глава 2

Война и День Победы

Вена – Москва

Войну я помню плохо.

Обыкновенная пятистенка с выгребной ямой в сенях и огромный по моим детским воспоминаниям огород, выходивший внизу к оврагу и ручью, из которого мы на коромыслах таскали в дом воду. Поначалу мы жили вчетвером: бабушка – Варвара Константиновна, дедушка – Иван Егорыч, моя мама и я. Через год после начала войны к нам подбросили еще моего двоюродного брата Вовку Плеханова, который был на год старше меня. Дедушка был милейшим, мягким человеком. Он баловал нас и, когда мы слишком много позволяли себе, снимал с гвоздя ременную плетку-нагайку в виде косички и со словами «ити машу мать» размахивал ею над головой. Лицо его было при этом настолько добрым, что мы принимали все это за игру. А бабуся была полной противоположностью дедушки – с нее бы Салтычиху писать. За любую погрешность, без малейшего предупреждения, она снимала с гвоздя плетку и охаживала нас с полной силой. Иногда доставалось и ухватом (по сей день у меня над виском вмятина). И вот однажды пришла Вовке мысль уничтожить проклятую нагайку. Мы ничего лучшего не могли придумать, как бросить ее в выгребную яму. Уже через полчаса бабушка обнаружила не только пропажу, но и место захоронения плетки – она плавала на самом верху. Мы получили в руки ковш и ведро. «Вычерпать всю яму, все отнести на огород, а плетку вымыть и повесить на место» – таков был вердикт нашей строгой бабушки. Пока мы выгребали яму и разносили все в огород, бабушка растопила русскую баню, в которой потом вымыла нас, чумазых и вонючих чертенят.

Именно благодаря «воспитанию» бабушки у меня нет понятия «любимые блюда». Случилось это в самом начале войны. Во время обеда я заикнулся, что «это я не хочу». Не хочешь – не надо. Моя миска была поставлена на широкий подоконник, а самого меня выпроводили гулять. Через пару часов со словами «я проголодался» я заявился к бабушке. «Миска твоя на подоконнике». Я сделал кислую мину и ушел прочь. Вечером все получили жареную картошку, а я свою в обед не съеденную миску… Кончилось все это тем, что ночью я незаметно подобрался к подоконнику и съел все. С тех пор в моем лексиконе отсутствует понятие «я это не люблю». И что интересно, такой же метод я, уже будучи отцом, применял и к своему сыну.

Саму войну я запомнил как чувство постоянного голода. Вкус картофельных очисток со специфическим привкусом оскомины, из которых бабушка пекла оладьи, и гарнир из вымоченной лебеды и крапивы, желудевый чай с вяленой сливой вместо сахара (правда, в конце войны появился сахарин, от которого я мочился по ночам) я отчетливо помню даже сейчас. Особенно мне запомнился день смерти дедушки осенью 1943 года. У него был рак губы, и он с трудом мог есть. Поэтому бабушка ежедневно делала специально для него омлетик из одного яйца. До меня доходил только аппетитный аромат. И когда дедушка умер, бабушка вышла из комнаты в кухню с блюдцем, на котором лежал недоеденный омлет. «Это тебе от дедушки», – сказала она. Моей радости не было предела.

В конце нашей улицы Военная в здании бывшего коммерческого училища находился госпиталь, и мы, пацаны, постоянно наведывались туда и всем нашим задорным видом поднимали дух раненых. Чтобы получить какой-нибудь подарочек в виде сухарика или кусочка сахара, мы должны были выполнять всякие команды раненых солдат. По сей день помню, как я выполнял команду «ложись» и «по-пластунски вперед» поздней осенью в луже. Раненые смеялись, и мне доставляло это большое удовольствие. Дома от бабушки я получал совсем другую награду.

После Сталинградской битвы на побывку прибыл средний сын бабушки – дядя Саша. К тому времени он уже был полковником ВВС. Он привез мне и Вовке по шоколадной конфетке. Одна конфетка по велению бабушки была поровну поделена на всех, а вторую развернули и повесили под потолок на ниточке. До окончания войны мы пили чай вприглядку и лишь иногда по торжественным случаям нам разрешалось лизнуть ее. Съели мы ее лишь 9 мая 1945 года. Правда, шоколадом к тому времени она уже не пахла.

Самое незабываемое событие приключилось со мной зимой 1944-го. Мы с братом прыгали «солдатиком» с крыши в глубокий сугроб. И я решил прыгнуть «рыбкой». Результат был плачевным – я наткнулся на палку, к которой привязывают помидоры. Палка попала мне как раз в глазницу. Домой я бежал, держа на ладони глаз, который висел на ниточках. Бежать было трудно, ибо правым глазом я видел, куда бежать, а левый глаз показывал, откуда я бегу. Пришлось зажать его в ладони, чтоб не мешал смотреть. В больнице мне вправили глаз и почти месяц прикладывали желтую жидкость под названием «риванол». Год я ходил в свой первый класс в школу косым, но потом все выправилось, и сейчас, когда я рассказываю офтальмологам о моей детской травме, никто не верит в такое чудо.

И, конечно, незабываемое утро 9 мая 1945 года. Черная тарелка на стене не выключалась всю войну, и по сей день, когда раздаются позывные Совинформбюро, у меня наворачиваются слезы. В то раннее утро 9 мая из тарелки раздались давно ожидаемые всеми слова Левитана: «фашистская Германия капитулировала». Я схватил кошку Мурку, стал трясти ее – «Мурка, Мурка, война кончилась!» Мурка испуганно смотрела на меня и не реагировала. «Эх ты, Мурка, ничего-то ты не понимаешь!» Я выскочил на улицу и побежал к другу в дом напротив к Шмаковым. «Вовка, война кончилась!» Вместе с ним мы пробежались по всей нашей улице Военной, стучали в окна, будили народ и спешили поделиться этой радостной вестью.