Глава 34
Верность небу
Мое открытие Северо-Востока страны
Константин Михаленко никогда в жизни не был в Варшаве, но в свое время знал ее площади, улицы и переулки не хуже своего родного Гомеля. Виной тому были августовские события 1941 года.
…Командир эскадрильи вызвал своего заместителя, старшего лейтенант Михаленко. «Получен приказ срочно оказать действенную помощь варшавским повстанцам с воздуха. Летать придется в самое пекло. Доскональное знание города обязательно. В противном случае десант может попасть к немцам».
Через пять часов первый вылет, Михаленко изучает план Варшавы, полученный в штабе. Предстоит сбросить офицера связи на площадь Вилькицкого. Условный сигнал: зеленая стрела из лампочек. Еще и еще раз проверяет маршрут полета. В назначенное время ночной бомбардировщик У-2 берет курс на Варшаву. Город в дыму. По очагам пожара можно угадать расположение повстанцев. Вот и площадь. Но что это? Немцы открыли огонь по самолету. Михаленко бросает машину из стороны в сторону, резко набирает и сбрасывает высоту. Кажется, ушел. Где же площадь? Где зеленая стрела? Кругом дым, города почти не видно. Самолет снижается до 200 метров. Бесполезно. Назад, поиск надо начинать сначала. Память лихорадочно восстанавливает план Варшавы, перебирает… Так, что-то знакомое. Да, это мост Маршалковского. Надо снизить машину. У-2 снижается почти до бреющего полета. Теперь прямо по этой улице и выйдешь на Вилькицкого. Десант уже сидит на крыле. «Не прыгать!» Высота слишком мала, чтобы парашют успел раскрыться. Уходить и набирать бесполезно – можно снова потерять зеленую стрелку. Срочно привязывают фал. Если парашют и откроется с запозданием – фал подержит некоторое время офицера. Высота 25 метров. Прыжок. Парашют открыт. В нужный момент отпускают конец фала. Через час заброшенный офицер связи уже вышел в эфир.
Не успел Михаленко вернуться на аэродром, как снова в воздух. На сей раз в одну точку летят сразу несколько самолетов. На бортах разобранная пушка. Точный выход на цель. Сбрасываение.
В перерывах между полетами все занимаются изучением Варшавы. Проверяют память друг друга. Шутят. «Костя! Ты что сегодня на обратном пути задержался?» – «Невесту приметил, а адрес не посмотрел – пришлось вернуться», – парирует Михаленко. Громовой хохот, а через минуту суровое молчание – с задания не вернулся самолет. Такова уж война, что кто-то не возвращается…
Свыше 20 вылетов на Варшаву сделал Константин Михаленко. Их дивизия совершила 2243 вылета на польскую столицу. Грудь старшего лейтенанта Михаленко украсил очередной орден Боевого Красного Знамени. Полк стал называться с тех пор 45-м Гвардейским Краснознаменным Варшавским ордена Суворова авиационным бомбардировочным полком.
…С тех пор прошло 25 лет.
Я познакомился с Константином Михаленко в 1969 году в советском Заполярье. Шла заброска оборудования для дрейфующей станции «Северный полюс-16». Среди обилия всевозможных ящиков, разборных домиков и специального оборудования для арктических условий зимовки неторопливо прохаживался пожилой летчик. В легком прищуре глаз угадывался хозяйский подход ко всему происходящему на аэродроме. Он придирчиво осматривал ящики, пробовал носком сапога обшивку. О чем-то спорил с участниками экспедиции, энергично жестикулируя при этом руками. В своем длинном пальто на меху и старомодной шапке-ушанке с кожаным верхом он больше походил на любопытствующего пенсионера. К тому же всеобщее внимание привлекал мольберт, с которым этот летчик никогда не расставался. Время от времени он усаживался на какой-нибудь из ящиков и начинал рисовать. «Рисовать на 50-градусном морозе? Нет, чудак какой-то», – решил я.
В аэропортовской столовой в грузноватом, но с явно спортивной фигурой мужчине в элегантной кожаной куртке я не сразу узнал «старомодного чудака» с аэродрома. На груди, теряясь в складках куртки, скромно поблескивала золотая звезда Героя Советского Союза…
Я подсел за его столик и стал наблюдать за ним. В слегка прищуренных голубых глазах светились озорные огоньки, абсолютно седые красивые волосы и высокий лоб придавали его лицу аристократическое выражение. Ловкость, с какой он орудовал ножом и вилкой, расправляясь с оленьим бифштексом, выдавали хорошие манеры, полученные в семье. Он относился к той категории людей, с которыми быстро знакомятся и находят достаточно общих тем для разговоров. Но в тот вечер нам не пришлось поговорить по душам. Свободного времени у Константина Фомича было в обрез. Наступала самая горячая пора в работе – выбор льдины для СП-16.
С утра до вечера в сторону Ледовитого океана уходили краснокрылые Ил-14. И на одном из них Герой Советского Союза Константин Михаленко. В старомодной шапке-ушанке, со своим видавшим виды мольбертом. Полярных летчиков нигде специально не готовят. Они проходят школу естественного отбора. Если летчик чувствует, что для работы в белой пустыне на грани возможного – дозволенного не рожден, он просто уходит из полярной авиации. Это не карается законом, за это не осуждают товарищи. Так надо для пользы дела. Ты сможешь и дальше работать в авиации, но не в полярной. Выбрать с воздуха необходимую льдину, которая на целый год, а то и больше, должна стать домом для целого коллектива людей и научной лабораторией, – дело не из легких. Никакие приборы в этом не помогут. Единственная надежда на собственный опыт и интуицию. А это приходит с годами.
Для непосвященного человека все льды одинаковы. Одни немного темнее, другие – светлее. Но, в общем-то, лед как лед. А для полярного летчика льды – это целая энциклопедия. Вот – нилас. Молодой, тонкий лед. Его толщина всего 10–15 см, и с воздуха он кажется темным. Чуть серее – тоже молодой лед, но уже толще. Самолет кружит над океаном. Опытный глаз полярного летчика отмечает про себя все увиденное, заносит необходимые данные в журнал. Годовалый лед, прошлогодний, осенний… Сотни вариантов, оттенков. По понятным одним асам нюансам определяется лед. Во внимание принимается все – цвет, заструги снега, характер разлома торосов. Вот появились тяжелые паковые льды без трещин и бугров. Им десятки лет, и они могут выдержать тяжелые транспортные самолеты. Теперь осталось выбрать подходящую для посадки площадку. С борта сбрасывают пустые металлические бочки, чтобы завтра, когда льдина отдрейфует, легче было найти облюбованное место. А на сегодня хватит. Самолет круто разворачивается и ложится на обратный курс…
…Михаленко никогда не мечтал быть полярным летчиком. Правда, небо манило его, как и многих мальчишек довоенного времени, с детства. Манило не красотой облаков и разнообразием красок заката. Оно манило беспредельной высотой и непонятной упругостью, которая способна удерживать птиц и бумажных змеев. Первое стремление покорить небо еще в детском возрасте закончилось плачевно – мамин зонтик приказал долго жить, а нерадивого «парашютиста» просто выпороли. Позднее, в школе, пришло увлечение авиамоделизмом. В 30-е годы, когда гремели имена Чкалова, Громова, Коккинаки и Водопьянова, авиамоделизм был в большой моде. Как-то, когда Костя Михаленко и его друг Миша Толкачев возвращались из школы с моделью «Максима Горького», их остановили два военных летчика. «А модель-то отличная. Небось, мечтаете стать летчиками?» Странный вопрос: кто в детстве не мечтал о небе? «А из тебя, парень, – показывая на Костю – летчик, пожалуй, не получится – фигура не та». Так пришло увлечение спортом: бокс, гимнастика, лыжи, футбол.
1935 год. Восьмой класс и первые занятия в школе планеризма. Кстати, при поступлении в школу планеристов никто лаже не поинтересовался, сколько ему лет. В свои 15 он уже выглядел на нужные 18. До чего же быстро летит время! Кажется, только недавно изучали конструкцию планера, слушали лекции по теории полета, и вот уже первое самостоятельное свободное парение в воздухе. На следующий год ученик девятого класса Михаленко поступает в аэроклуб и вместе с аттестатом зрелости получает свидетельство об отличном окончании аэроклуба. Впереди радужная перспектива освоения неба, мечты о карьере военного летчика.
…Превратности судьбы. Мечтает о небе и… выполняя предсмертное желание матери, поступает в медицинский институт. Авиация остается лишь как спорт, которому отдается все скромное свободное время студента-медика. Основное время – анатомия, латынь, химия, эмбриология, гистология. Занятия по хирургии и терапии. Постепенно, как-то незаметно приходит и увлечение медициной. Чертовски интересная это штука – хирургия. Свободного времени становится все меньше – добавились занятия в студенческом научном кружке. Но планеризм остается основным занятием в свободное время. На одних из студенческих соревнованиях будущий хирург устанавливает даже республиканский рекорд, но не принимает его всерьез. Авиация – всего-навсего спорт!
В ЦК комсомола Белоруссии разговор с Михаленко был предельно коротким: стране нужны летчики! Он не мог ответить «нет». Стоя в кабинете инструктора ЦК, Константин думал, что, если его вызвали, – значит, он нужен. Для комсомольца его личное желание стоит всегда на втором плане. На первом – «надо». Немцы уже в Польше. В народе поговаривают о войне…
Перед военным училищем кратковременный отпуск, визит домой к отчиму. «Видимо, там рассудили правильно, – наконец говорит отчим. – В мире-то не спокойно, и, вероятно, стране сейчас нужны летчики больше, чем врачи…»
Харьковское военное училище. 12 часов в сутки занятия. Трудно, но страшно интересно и похоже на сплошную военную игру. Но однажды в утренний сон врывается голос дневального: «Подъем!»
– Становись! Смирно! Товарищи, сегодня утром Германия вероломно напала на нашу Родину…
В эти минуты они стали солдатами, хотя до фронта было еще далеко. Сначала учеба. Полеты по кругу, стрельба из фотопулемета. Скорее бы на фронт. Им казалось, попади они на фронт, и картина военных действий тотчас бы изменилась в нашу пользу.
Зима 1941-го. Москва. Наконец-то фронт. Первые боевые вылеты. Первые радости побед в столичном небе. Первые потери друзей… Младший лейтенант Михаленко летает поначалу штурманом в полку ночных бомбардировщиков, а проще – бывших учебных самолетов У-2.
Позади 30 боевых вылетат и первая боевая награда – медаль «За отвагу». Да, героями становятся не сразу. За годы войны Константин Михаленко прошел со своим полком по знаменательным вехам Великой Отечественной: Москва – Сталинград – Орловско-Курская дуга – Днепр – Висла – Варшава – Одер – Берлин. 997 боевых вылетов, звание Героя Советского Союза. За годы войны он пережил все – и вынужденную посадку на территории врага, и временную потерю зрения после контузии, и выбрасывание с горящего самолета, и гибель лучших друзей, и радость большой победы в Берлине. Война породнила его с небом, которое казалось ему в детстве таким таинственным. Он познал его, полюбил, и оно, кажется, ответило ему взаимностью.
По возвращении после войны в Москву Михаленко решает продолжить служить небу, перейти работать в гражданскую авиацию. Но фортуна поворачивается к нему лицом: в Управлении гражданской авиации на него обратили внимание люди из Полярной авиации…
…После первой встречи с Михаленко прошло несколько месяцев. Я сижу с командиром полярного лайнера Ил-14 в колымском порту Черский. Заполярный поселок назван в честь революционера, сосланного в Сибирь за участие в польском восстании 1863–1864 годов. В общежитии летчиков Константин Михаленко живет один, хотя в комнате стоят три кровати. Друзья-товарищи, коллеги пытаются создать ему «творческую» обстановку. Стены его «кабинета» увешаны картинами. На двух пустых кроватях в деловом беспорядке разбросаны блокноты, краски, эскизы картин, рукописи (Константин Фомич заканчивает свою третью книгу, посвященную авиации, – «Служу небу»). На столе – пишущая машинка и остатки холостяцкого завтрака. Мы говорим о нем, вспоминая минувшие годы… Вот уже 24 года он в полярной авиации. Около 20 тысяч часов налета. Десять лет назад мог уйти на пенсию. Что ему еще надо? Если брать с северным коэффициентом, где год работы считается за два, то он начал летать, еще не появившись на свет! Он облетал весь Советский Союз. Был на всех дрейфующих станциях, начиная с СП-3 и кончая экспедицией в Антарктиду. Работа была самая разнообразная – транспортная по снабжению полярных станций, обслуживание экспедиций по изучению Севера, ледовая разведка, аэрофотосъемка. Не раз приходилось смотреть смерти в глаза в мертвом безмолвии вдалеке от родных и близких. Что потерял этот пожилой мужчина в заполярном поселке? Дома, в Москве, жена и дети, отличная квартира, дача, машина, а он прозябает здесь, где зимой полярная ночь и морозы за 60, а летом солнце не опускается за горизонт, спасу нет от комаров, гнуса и мошки. В любое время дня и ночи его могут поднять: «Михаленко, на вылет!» И он, на ходу застегивая куртку, спешит к уже заведенной машине, чтобы срочно забросить грузы в какой-нибудь отдаленный поселок.
«Мне трудно сказать, почему. Просто я здесь нужен. И Север мне нужен. Нужен не просто как человеку, связавшему свою жизнь с небом. Он нужен мне еще и как художнику, и как писателю. Человек, никогда не видевший Севера, не в состоянии представить себе всего богатства красок этого края. Ведь многие, глядя на работы Рокуэлла Кента, не верят в яркость и многообразие красок его картин. А ведь это сущая правда. И как писатель я имею здесь самое обширное поле деятельности. Писать о людях Севера… Что может быть более почетным, чем прославление людей, сильных волей и красивых душой»…
На мольберте – незаконченная картина Михаленко. Над потерпевшим беду в разбушевавшемся море судном зависает вертолет полярной авиации. «Это моя последняя работа. Статья уже написана и отправлена в журнал. Сейчас заканчиваю картину. Это была героическая эпопея. В малоисследованном районе Восточно-Сибирского моря, далеко за Полярным кругом, село на мель гидрографическое судно „Иней“. Ураганный ветер готов был с минуты на минуту бросить судно на прибрежные скалы. В эфир полетели сигналы о помощи. Нарушая предельные нормы возможного, в метель и ураганный ветер к гибнущему судну поспешили вертолеты и самолеты полярной авиации. Облачность 10 баллов, видимость 100 метров, ветер 24 метра в секунду. В такую погоду машины наглухо зачехлены, а пилоты пьют чай. Но в тот осенний день лететь надо было. Подняться в небо вызвались все. Послали лучших из лучших. Свыше 2 тысяч километров над открытой водой (это тоже запрещено в нормальных условиях) прошел вертолет заместителя командира эскадрильи Юрия Добротворцева. С неимоверными трудностями ему удалось посадить машину на острове Вилькицкого недалеко от гибнущего судна и начать спасательную операцию. Ураганный ветер словно полы пальто относил спасательную веревочную лестницу, спущенную с вертолета. Тогда летчики привязали на стальной трос старый якорь, найденный на острове, и с риском для жизни по одному стали «перевозить» на остров экипаж „Инея“. Несколько раз машина Добротворцева была на грани гибели. В разгар спасательных работ упал в открытое море бортмеханик, крепивший канат. Но полярные летчики победили стихию – весь экипаж „Инея“ был спасен!
По возвращении на базу Добротворцев коротко доложил, что задание выполнено и отправился спать. Людям, никогда не видевшим разбушевавшегося моря и не знающим, что такое провести 25 часов в воздухе, зависая над клокочущей бездной, трудно оценить этот подвиг»…
В комнату вошел скромный молодой человек, оказавшийся тем самым героем, о котором только что рассказывал Михаленко. Друзья уселись у мольберта и стали выяснять детяли того памятного полета. Шумная ватага летчиков, заполнивших вдруг комнату, прервала их мирную беседа. «Только что передали, что Юрий Добротворцев за мужество и героизм, проявленные при спасении гибнувшего судна, награжден орденом Красного Знамени»!
За те несколько дней, что я провел в гостях у Михаленко, мне так ни разу не пришлось с ним полетать. Стояла нелетная погода – мороз за 50 и туман на полосе. Но тем не менее дел у нас было хоть отбавляй. Мы то выезжали в отдаленные оленеводческие бригады, где Константин Фомич (к тому времени мы уже давно перешли на «ты», и я звал его просто «Фомич») делал зарисовки из жизни якутов и чукчей, то шли на школьные сборы, где прославленный летчик рассказывал молодежи о подвигах советских людей в годы войны и мирное время. Днем, когда можно было не включать свет, он рисовал, сидя у окна, а когда наступал вечер – садился писать. Я читал главы из его будущей книги. Это живые, полные обаяния и искренности строки о простых людях, вынесших на себе все тяготы войны. Здесь и рассказы о полярных летчиках, покоряющих самые тайные уголки нашей планеты. Я спрашиваю Фомича о его мечте. «Мне, видимо, скоро на пенсию пора идти. И очень хотелось бы передать штурвал моей машины молодому летчику, моему молодому другу, для которого небо было бы как любимая женщина, которую надо любить всю жизнь. Право же, небо стоит верности».
А еще он мечтает пройти по местам бывших сражений, которые видел только сверху. Побывать на Висле, погостить в Варшаве, найти поляков, которых в августе 1944-го сбрасывал со своего У-2. Ведь он никогда не был в Варшаве, хотя в свое время знал ее не хуже родного Гомеля.