Глава 5

Студенческие годы. 1955–1960

Вена – Москва

Наша альма-матер находилась на Метростроевской улице, 38 (ныне Остоженка) в старинном трехэтажном особняке. Две таблички указывали, что в этом доме жил и работал историк Соловьев, а также коротал свои годы в изгнании швейцарский коммунист Фриц Платтен. На нашем, переводческом, факультете преподавали английский, немецкий, французский, испанский и итальянский языки. Группы были небольшие – максимум 6 человек. Были еще и педагогические факультеты, и разница между нами и ними была весьма значительная – у нас стипендия уже на первом курсе была 430 руб. (на последнем курсе 640 при средней зарплате в стране 700–800 руб.), а у педагогов 200 руб. Мы не изучали психологию, зато у нас был последовательный и синхронный перевод, расширенный военный перевод, но главное – наш факультет косвенно подчинялся Министерству обороны и нас могли после окончания института призвать в армию в качестве военных переводчиков (в те годы был как раз упразднен институт военных переводчиков и нами должны были закрыть эту брешь). Кроме того, у нас на факультете не было девушек.

Уже после первых занятий мои педагоги предложили мне взяться всерьез за английский, а немецкий совершенствовать в качестве второго языка. Но моя врожденная лень, а также двухразовые тренировки по бегу заставили отказаться от столь заманчивой идеи стать полиглотом. Наш преподаватель по фонетике немецкого языка Вера Борисовна Линднер со словами «а Редлиха я освобождаю от занятий по фонетике – пусть у него останется столь милый моему уху венский акцент» дала мне кучу свободного времени. Если бы не она, мне бы стали прививать ужасное саксонское произношение. К тому же в то время я уже всерьез занимался бегом на длинные дистанции, тренировался утром и вечером, и в конце сентября 1955 года, буквально через пару недель после начала учебы в инязе, стал чемпионом института в беге на 5000 метров, а через полгода попал в ЦСКА к известному в то время тренеру, чемпиону СССР, Феодосию Карповичу Ванину (До чего же узок спортивный мир – в школе секцию легкой атлетики вел Алексей Маросанов, в инязе он же тренировал всех бегунов). Кроме того, я всерьез увлекся фотографией, стал фотокором институтской многотиражки «Советский студент» и практически в каждом номере публиковал фотографии нашей студенческой жизни. Во дворе нашего института стоял небольшой флигель, который почему-то назывался «кошкин дом». В этом домике под лестницей была оборудована фотолаборатория, где я проявлял пленки и печатал свои «шедевры». К сожалению, подшивки «Советского студента» тех лет не сохранились.

Самодеятельность тоже не обошла меня стороной – я пел в хоре педагогического факультета, благо у них был дефицит мужских голосов. Там же на немецком факультете был организован квартет (три девушки и я), исполнявший австрийские народные песни. Так что учебе я уделял минимум внимания, что, однако, не мешало мне быть отличником – спасала феноменальная зрительная и слуховая память. Я никогда не записывал лекции, но внимательно слушал и вникал в слова лектора. И готовился к экзаменам я по своей методике – выпивал пару-тройку бутылок пива и читал материалы с карандашом в руках, подчеркивая самые, на мой взгляд, интересные мысли. На следующий день, уже на трезвую голову, читал только подчеркнутые накануне места и шел на экзамен. Как только вытягивал экзаменационный билет и читал вопрос, садился за парту, закрывал глаза, и передо мной всплывали подчеркнутые страницы. Иногда экзаменаторы даже обыскивали меня, пытаясь найти шпаргалку, – тщетно, я был чист как ангел. Правда, эти знания оказались недолговечными. Уже через неделю-другую я вчистую забывал все, за что получал «отлично».

Из всей студенческой жизни почему-то в памяти всплывают исключительно смешные истории.

Первый курс, ребята в группе еще плохо освоили азы немецкого языка, два закадычных друга Петя Ступишин и Адик Фрайман сидят за задним столом и не слушают выступления преподавателя Маргариты Павловны, которая всего лет на 5 старше нас. «Так, Ступишин, Фрайман, опять занимаетесь посторонними разговорами! Сейчас, немедленно, без подготовки выдайте мне диалог на вольную тему или получите двойку в семестре!» Сами понимаете, задача практически не выполнимая, особенно если учесть уровень знаний первокурсников. И тут случилось чудо! Привожу этот диалог в переводе на русский:

– Ты идешь в кино? (эту фразу может произнести даже пятиклассник).

– Кто?

– Ты!

– Я?

– Да!

– Нет!

– А ты?

– Кто?

– Ты!

– Я?

– Да!

– Нет!

– Жаааль!

Маргарита Павловна сидела, раскрыв рот.

– Ну, ребята, молодцы! Отлично!

Идут занятия на военной кафедре. Полковник Бескровный ведет с нами занятия по тактике на ящике с песком. В одном углу ящика он, полковник Бескровный, выступает за белых. В другом Петя Ступишин – он за красных. У каждого по роте (или батальону – не помню). Полковник делает маневр, Петя отвечает. Часть Петиных солдат полегла. Петя предпринимает попытку обхода – опять потеря. Не проходит десяти минут, как Петя зажат со взводом своих солдат в углу ящика. «Ну, Ступишин, что будем делать?» Петя нахмурил брови, потом как заорет: «Коммунисты, за мной!» Смотрит на полковника Бескровного: «Ну, кто кого?» Полковник смущенно пожал плечами: «Сдаюсь…» Шел 1956 год.

Вообще-то наш полковник не был лишен чувства юмора (а может, это у него было врожденным качеством). Когда у одного из наших студентов заподозрили менингит, он в сердцах воскликнул: «О, это ужасная болезнь – после нее или умирают, или остаются на всю жизнь дураками! Я знаю – сам переболел в детстве». Кстати, полковник был большим чистюлей и не переносил грязной обуви. Если кто приходил в неначищенных ботинках, он давал рубль (на него можно было купить сосиску в тесте) и велел идти к чистильщику обуви, который сидел у метро. У нас же в потайном месте лежал гуталин и тряпочка…

Уж чего-чего, а смешных историй у нас было предостаточно. Уже упомянутый мной Адик Фрайман, в будущем один из лучших переводчиков и синхронистов страны, проживающий сейчас в Израиле, выкинул номер. Настала пора менять ему паспорт. Секретарша в паспортном столе милиции дает ему бланк. «Заполняйте». А он: «Я забыл очки дома», хотя было у него не только стопроцентное зрение, но и отличная физическая форма – чемпион института по спортивной гимнастике. Секретарша, заполняя бланк вместо него, спрашивает фамилию, имя, отчество (Адольф Яковлевич), день и место рождения. Доходит до графы «национальность». Он говорит «вьетнамец». Секретарша, не моргнув глазом, записала. И вот через неделю приходит Адик к начальнику паспортного стола получать паспорт, тот бегло пробегает по новенькому паспорту глазами и удивленно спрашивает: «Какой ты на… вьетнамец?» – «А что она всякие глупости спрашивает, так, что ли, не видно?» Заплатил Адик штраф 3 рубля за испорченный паспорт. Прибегает в институт и радостно кричит: «Ребята, я полчаса вьетнамцем был!»

Но больше всего запомнились перлы из лекций по политэкономии. «Мог ли простой русский рабочий до революции купить себе телевизор? Нет, не мог! А теперь может, и даже в кредит!» или «Папанинцы мужественно дрейфили на льдине». Ну, таких перлов можно приводить бесконечно.

Уже осенью 1955 года, когда мы еще толком не успели вкусить всю сладость студенческой жизни, появилось новое для нас понятие «колхоз». Те, кто жил в советское время, помнят эту пору – каждую осень всех – и студентов, и рабочих заводов, и профессуру НИИ, и даже академиков посылали на уборку колхозных урожаев. Кого на картошку, кого на капусту или морковь, но убрать все до последнего было долгом, честью и обязанностью каждого советского человека.

И вот мы, будущие переводчики, прибыли в подшефный колхоз в Снегири, что по Рижской дороге. Разместили нас в пустующих хатах. На полу солома вместо матрасов, в сенях ведро, заменявшее туалет. С утра пораньше подъем и – в поле. Кормили так, чтобы только не умереть с голоду. Но атмосфера боевая – было сказано: пока поле не уберете, домой не поедете. Так что работали споро, только успевали мешки с картошкой грузить. Самым незабываемым событием нашего пребывания в колхозе было сообщение о запуске первого советского спутника. Гуляли по полной! Но без алкоголя.

Уже на следующий год нас снова послали в колхоз – на сей раз после окончания учебного года. Работы были самые разнообразные – и сенокос, и прополка морковки и свеклы, и чистка силосных ям. Жили практически в таких же хатах на соломе, но уже с туалетом во дворе. Интересный казус произошел со мной. Меня поставили дежурным по кухне, т. е. я должен был обеспечить завтраком, обедом и ужином весь наш многочисленный коллектив. Тут были представители всех факультетов, так что и ребята и девчата спали вповалку на сене бок о бок – без всяких там вольностей и приставаний. В помощницы мне дали Тамару Михайлову. Я уже тогда положил на нее глаз, что вылилось впоследствии в пятилетнюю дружбу, которая закончилась в 1961 году свадьбой, и вот мы уже более 55 лет муж и жена и, что самое странное, ни разу не ругались! А в тот злополучный день, когда я дежурил по кухне, история ведь могла сложиться совсем по-другому. Стояла дикая жара – где-то за 30 градусов, и я решил обрадовать всех окрошкой. Для окрошки мне необходимы были картошка и огурцы – их было в колхозе выше крыши. Потом я вспомнил, что мама клала в окрошку мясо или на худой конец колбасу. Бросил клич, и все вынули из своих домашних загашников залежалые бутерброды с колбасой и сыром. Все пошло в общий котел. Осталось достать квас, о чем я раньше не подумал. Ни у кого в деревне квасу не было, но у колхозного сторожаалкаша нашлась пара ведер самодельного пойла из ржаной муки и укропа, похожего на квас. Он им похмелялся. Вошел в мое положение и поделился. Осталось за малым – достать сметаны. На колхозной ферме «обрадовали» – всю сметану только что отправили в город, но любезно предложили молока, правда, парного, только что из-под коровы.

И вот собрались все в обеденный перерыв на полянке под навесом, и я с гордостью объявил, что сегодня на обед будет окрошка по-редлиховски. То ли окрошка была действительно вкусная, то ли ребята проголодались, но смолотили все без остатка, а мне с Тамарой даже попробовать не удалось.

Я уже в начале заметил, что на сей раз у нас был наскоро сколоченный туалет. Правда, дверь у него не запиралась изнутри, а в двери просто был выбит сучок, и если кто-то посещал это заведение, то он просто высовывал в дырку палец. Так вот после моей окрошки целых два дня из дырки от сучка постоянно торчал чей-то палец. Меня с треском выгнали из поваров и близко не подпускали больше до продуктов. Но Тамара от меня не отвернулась, а очень даже жалела меня.

Особенно запоминающейся для меня в колхозе стала чистка силосных ям. После пары лет их использования они превращались по запаху, да и по консистенции, в огромные отхожие места. Залезать в них без противогаза было просто опасно. Но кто-то должен был это делать!

Годы учебы в институте не были, по правде говоря, годами беспечной жизни. Загружен был с утра до вечера. Утром на трамвае с Рощинского по Шабаловке через Калужскую (ныне Октябрьскую) площадь мимо Парка культуры, через Крымский мост до Зубовской площади. Да-да, в наше время трамвай ходил через Крымский мост и памятника Ленину на площади еще не было. И эстакаду на Комсомольском проспекте строили с нашей студенческой помощью, и кафель в туалете в конце платформы «Воробьевы горы» (тогда «Ленинские горы») метро я лично клал! Если кто и опаздывал на лекцию, не беда – постучал в дверь, извинился и за дело. По основным языковым дисциплинам спрашивали практически каждый день, так что все были всегда в тонусе. Но были и предметы, которые, как мы были уверены, никому не были нужны (так же, как и медикам, и физикам, и архитекторам). Это, как вы догадываетесь, марксизм-ленинизм, история партии, марксистская философия, политэкономия и т. п. Сколько же мы не успели дополучить знаний из-за них! Ладно мы – филологи, а вот врачей особенно было жаль, ведь у них урезали анатомию и другие жизненно необходимые дисциплины. Вспоминается модный в то время анекдот – в чем разница между матом и диаматом (диалектический материализм) и что их объединяет? Уверен, что даже самый продвинутый современный студент этого не знает. А в наше время даже двоечник знал: мат все знают, но делают вид, что не знают. А диамат никто не знает, но пытается доказать, что знает, – и в этом их разница. А объединяет их то, что и тот и другой являются мощным орудием пролетариата в борьбе за власть!

Когда я перешел на второй курс, произошло незабываемое в моей жизни, да и всей нашей семьи, событие – мы получили свое жилье – комнату в двухкомнатной квартире на Кутузовском проспекте прямо напротив гостиницы «Украина». Правда, за полгода до этого у папы случился микроинфаркт. Он пошел в Красный Крест и в довольно вежливой форме заявил, что с 1934 года живет в СССР, с 1939 года гражданин СССР, участник блокады Ленинграда, почетный донор СССР и все это время ютится по съемным комнатам. На что ему холеная фря в резкой форме ответила: «А вас никто не просил возвращаться в Союз». Видимо, кому-то доложили об этом инциденте, и нам-таки дали комнату.

Как и в любом вузе, у нас были свои любимые преподаватели и не очень. К нашим преподавателям по языку мы относились с особым пиететом – это были асы! Страхова, Лепинг, Рахманов, Гроссман, Цвилинг. И даже окончив институт, став специалистами в своей области, зачастую избрав профессию, не совпадавшую с указанной в дипломе (многие ушли в журналистику или дипломатию, в литературу или артисты, кое-кто в разведку или КГБ), мы могли в любую минуту обратиться к ним за советом и всегда были рады встрече с ними. К сожалению, в 90-е годы вечера встреч отменили, хотя ничему плохому, как я уверен, мы нынешнюю молодежь научить не смогли бы.

Пытаюсь вспомнить моих однокашников, а в голове сплошная сумятица. Всплывают отдельные портреты.

Вот Тимур Дмитричев – он изучал испанский язык, но особенно мы подружились с ним в летний колхозный сезон в Снегирях. Он был влюблен в Тамару Михайлову, мою будущую жену. На ее дне рождения в колхозе впервые в жизни выпил вина и захмелел. Сидит такой грустный в углу на соломе и причитает: «Отлепите меня от стены – я встать не могу». Ему, правда, не дали закончить институт вместе с нами, и он уже где-то курса с третьего был послан переводчиком за границу. Я часто перечитываю его книги-воспоминания. Ему бы писателем стать, а он вот уже почти полвека синхронист-переводчик с испанским, английским и французским в Организации Объединенных Наций. На редкость правильный человек и отзывчивый товарищ.

Саша Платов – тихий, застенчивый из французской группы. Частенько бегали в парк Горького попить пивка в чешском «Пльзене». А закончил свою переводческую карьеру в Париже в ЮНЕСКО. Он был страшно удивлен, когда я разыскал его там лет десять назад. За бокалом красного вина в рабочем буфете ЮНЕСКО мы вспоминали наших друзей.

Всем известный бард-хулиган Костя Беляев. Он пришел к нам на факультет в военной форме после роспуска института военных переводчиков. Английский неплохо знал еще из спецшколы, которую закончил в Одессе. Бессменный участник институтской самодеятельности. Его белозубая улыбка и одесский говорок не оставляли равнодушной ни одну студентку. К сожалению, он встал на скользкую дорожку, и ему пришлось немного отсидеть, что наложило впоследствии сильный отпечаток на его творчество и мешало устроиться на хорошую работу. Он часто звонил мне и рассказывал о своих трудностях.

Слава Быков учился курсом старше, тоже немецкий язык. Он занимался во многих спортивных секциях и везде с успехом (и самбо, и волейбол). Вечно в движении, в заботах – «девки, дайте рубль – со стипендии отдам». И никто не отказывал. По окончании института попал в качестве переводчика в группу советских войск в ГДР. Судьба его сложилась удачно – ушел в журналистику и долгое время работал в ТАСС.

Аркадий Григорьев изучал французский, но с ним меня связывала легкая атлетика. Он бегал стометровку. Вот кто действительно предан с первого дня избранной профессии, так это он. Всю свою жизнь занимается литературным переводом фантастики и заметно преуспел в этом.

Петя Ступишин – один из ближайших институтских друзей. Я не встречал ни разу человека, который столь хорошо знал и владел бы русским языком. Он работал в журнале «Внешторгреклама», а я, работая впоследствии в австрийской фирме, частенько заказывал ему переводы всевозможных каталогов. Честно говоря, Петя говорил по-немецки не очень, но его переводами на русский, его слогом, построением фразы можно было просто зачитываться. К сожалению, он рано умер. Сказались вредные привычки.

Ну и, конечно, уже упомянутый мной Адик Фрайман. Он пришел в иняз от станка и имел льготы при поступлении. В самом начале учебы мне приходилось даже помогать ему осваивать азы немецкого. А теперь я зачастую звоню ему в Тель-Авив и прошу помочь с переводом особо трудных материалов. Он – образец, классик перевода. У нас в стране он так и не смог устроиться на приличную работу – мешал 5-й пункт (это сейчас в паспорте не указывается национальность). Зато его постоянно приглашали на синхрон, где ему не было равных. Еще учась в институте, он начал изучать иврит и знал, что рано или поздно уедет на родину предков. Когда он подрабатывал устными переводами у меня в фирме, его увидели в работе представители фирмы «Тиссен», они предлагали ему эмигрировать в Германию, возглавить отдел переводов фирмы, гарантировали квартиру, машину и прочие блага. Ответ Адика был короток: «В Германию я не поеду – я не верю немцам». Буквально за несколько месяцев до ГКЧП он, сдав двухкомнатную квартиру на Кутузовском проспекте у Поклонной горы государству, уехал в Израиль. Там он вплоть до выхода на пенсию работал в фирме, занимавшейся репарациями пострадавшим от геноцида евреям. В Израиле много выходцев из бывшего СССР, но чтобы человек, помимо русского, немецкого, английского и шведского, знал еще и иврит – таких практически нет, и он был на вес золота. Ну как тут не вспомнить нашумевшую в свое время и запрещенную в СССР книгу Вольфганга Леонхарда «Революция предает своих детей» (‘Die Revolution entlaesst ihre Kinder’).

Не хочу, чтобы вы подумали, что учеба в институте была прогулкой по залитой солнцем поляне. Было, что я называю, и «мордой по столу». В 1959 году в Вене проходил фестиваль молодежи и студентов, и я был уверен, что меня – отличника, активиста во всех областях, спортсмена и прочее – обязательно пошлют в составе делегации, которую сформировали от нашего вуза. Тем более что я уже с успехом поработал переводчиком на австрийской выставке в Парке Горького и даже немного попереводил самому Хрущеву (я работал переводчиком на стенде фирмы «Райхерт», ведущей фирмы в мире по производству микроскопов. Переводчик не знал, что такое «райсбрет» – чертежная доска, и мне пришлось помочь коллеге и немного попереводить самому Никите Сергеевичу). Перед самым отъездом нашей делегации в Вену я узнаю, что меня в списке нет. Секретарь комитета комсомола Карен Карагезьян в недоумении и звонит в райком комсомола, чтобы выяснить, в чем дело. Рядом с ним стояла моя будущая жена Тамара Михайлова, которая слышала весь разговор Карена с райкомом, благо телефоны раньше были громкими. «Скажите вашему Редлиху, что списки пришли слишком поздно и мы не успели включить его в делегацию…» «Но мы подавали его вместе со всеми…» – «Скажите, что не успели, а теперь уже поздно…» и повесили трубку. О разговоре с райкомом мне поведала Тамара, а сам Карен, не глядя мне в глаза, просто сказал: «Федя, я не знаю – мы все сделали правильно. Наверное, потому, что ты уже раньше был в Вене…» Это был первый, но не последний удар по моей и без того в детстве израненной душе. Через год я получил диплом с отличием (так называемый красный диплом), но никакого распределения, хотя по моим данным запрос на меня пришел из радиокомитета, где я иногда выступал в передачах на немецком языке. Свободное распределение – это хорошо, когда у тебя есть связи или влиятельный дядя. У меня был не тот случай. Молодому специалисту и сегодня не просто найти работу. Но я нашел – должность старшего лаборанта в Институте геологии, минералогии петрографии и геохимии АН СССР с окладом чуть больше, чем моя институтская стипендия. Вообще-то меня взяли лаборантом, так как не было должности переводчика. А предстояло мне реферировать иностранные журналы и переводить научные доклады для симпозиумов. Пока я переводил с немецкого на русский и с русского на немецкий, все было хорошо. Потом меня попросили перевести с английского на русский – получилось. Далее последовала просьба с русского на английский – тут я уже подумал, что пора бы и уходить. И вот когда мне дали перевести с французского на русский, я положил заявление об уходе, проработав в геологии ровно месяц и получив одну-единственную зарплату, на которую купил маме поющий графин в виде стилизованного русского петуха. Заказал гравировку «Маме с первой получки» и начал искать новую работу.

Довольно скоро нашел – Центральный научно-исследовательский институт физической культуры и спорта, сектор зарубежного спорта. Там реферировали всякого рода иностранные спортивные газеты и журналы и выпускали бюллетень «Спорт за рубежом». Это уже была в некотором роде журналистика. Коллектив – сплошная солянка, начиная от отставных кагэбэшников до бывших зэков. Под зэком я имею в виду Георгия Павловича Тэнно. В прошлом циркач-гиревик, затем матрос и в конце карьеры политзаключенный. Именно о нем, «вечном скитальце», писал Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ ». У нас в стране Георгий Павлович стал известен как создатель атлетической гимнастики, больше известной как «культуризм». Я тоже позанимался у него в секции. Поскольку после травмы колена мне пришлось бросить бег, хотя, когда я еще был студентом, известная впоследствии спортивный врач Зоя Миронова сделала мне одному из первых в стране внутрисуставную инъекцию гидрокортизона, я вел довольно активный в физическом отношении жизнь – бегал, прыгал, играл в футбол. Весил я тогда при росте 180 всего 56 кг и был очень жилистым парнем. Очень хотелось поднакачаться. И Георгий Павлович взял меня к себе в секцию. Полгода изнурительного труда, занятия на тренажерах, с эспандерами, штангой и пр. Я выжимал лежа от груди штангу больше моего собственного веса, но… оставался таким же на вид хилым, как и прежде. И тогда Георгий Павлович сказал: «Оставь это дело – у тебя конституция такая. И вообще, сила определяется не массой мышц, а синхронностью работы нервных окончаний». Уже позже я многократно убеждался в правоте его слов – действительно, сухие жилистые парни выносливее своих тучных конкурентов, способных, как правило, только к кратковременной одноразовой нагрузке.

В институте физкультуры меня снова чувствительно провели «мордой по столу». В Западной Германии должен был проходить чемпионат мира по конному спорту, и требовался переводчик. В комитете физкультуры мою кандидатуру одобрили, и я начал усиленно изучать специфику лексики этого нового для меня вида спорта. Но за неделю до отъезда без всяких объяснений мне отказали. И я начал подумывать о смене места работы. К тому времени мы с Тамарой Михайловой уже поженились, и финансовый вопрос, а в «Спорте за рубежом» я получал меньше, чем моя жена – преподаватель немецкого языка в вузе, был не на последнем месте. Жил я с женой у тещи в 2-комнатной квартире, полученной ей и тестем от авиационного завода, где они работали. Хотелось наконец-то собственного жилья…

Отец мой к тому времени ушел из радиокомитета в Совинформбюро и работал в редакции переводов в должности переводчика-стилиста. Летом 1961 года Совинформбюро было реорганизовано в Агентство печати «Новости (АПН). Он много рассказывал мне об этой новой организации – в отличие от Телеграфного агентства (ТАСС), которое было официальным органом советского государства. Агентство печати «Новости» (АПН) было организацией общественной (!). Ее учредителями де-юре были «Союз композиторов», «Союз писателей», «Союз журналистов», «Комитет советских женщин», «Комитет защиты мира», «Комитет ветеранов» и прочие комитеты и общественные организации. Фактически же это был орган, призванный осуществлять пропагандистскую деятельность за пределами Советского Союза. Ничего предосудительного и нового в этом нет. Ведь в каждом посольстве есть так называемый культур-атташе, прессатташе и прочие атташе, деятельность которых зачастую не соответствует их титулу. В Уставе АПН был очень интересный параграф (кажется, 11-й), в котором (не гарантирую дословную достоверность) было написано, что «советское государство не несет ответственность за деятельность АПН, равно как и АПН не отвечает на претензии, обращенные к советскому государству».

Так вот, лучшие мои годы мне довелось проработать именно в этом «голосе правды из-за железного занавеса», как мы в шутку сами называли АПН.

Не открою большого секрета, если скажу, что все, кто когда-либо работал с иностранцами, были прямо или косвенно связаны со спецслужбами. Даже, когда, работая в Парке Горького на стенде австрийской фирмы переводчиком, мне довелось пару слов перевести Хрущеву, после ухода Никиты Сергеевича со стенда ко мне подошел человек в штатском и спросил, о чем это я беседовал с главой государства. Но уже тогда я был довольно ершистым товарищем и парировал: «Я сейчас догоню товарища Хрущева и пожалуюсь на вас».

Так вот, некоторые «мои старые друзья», как я понял, не выпускавшие меня из зоны своего внимания, узнав, что я ищу работу, порекомендовали меня в АПН. Название редакции, в которую меня направили, – Главная редакция политических публикаций – мне ни о чем не говорило. Встретил меня солидный мужчина где-то под 60 лет, с очень выразительными карими глазами, мягким голосом и, как мне показалось, каким-то акцентом. Он представился – Норман Михайлович Бородин. Главный редактор вновь организованной редакции в АПН. Долго расспрашивал о семье, папе, маме, моем детстве в Австрии, моих пристрастиях и увлечениях. Я как на духу выкладывал все. Потом со мной поговорили по-немецки. Остались довольны. Через день я получил ответ, что зачислен в штат на должность редактора-переводчика с окладом в 130 рублей (это уже после девальвации 1:10 в 1960 году). К тому же мне сказали, что если я сдам так называемый экзамен по языку, то за каждый европейский язык могу получить еще по 10% надбавки, но не более 20%. Я вскоре сдал так называемый экзамен по немецкому и английскому и был на седьмом небе от счастья.