Глава 4

Мои венские университеты

Вена – Москва

Окончание войны я с матерью встретил в Александрове, и буквально через неделю мы отправились на Урал в Челябинск к отцу. В то время я уже перешел во второй класс, и моя эпопея с иностранным именем окунула меня уже в который раз в атмосферу далеко не дружественную. Никого не интересовал тот факт, что мой отец – герой блокадного Ленинграда – фриц-фашист, да и только. Именно поэтому я, видимо, без особой радости вспоминаю Челябинск, где прожил всего один год. С улыбкой вспоминаю только рыбий жир, который я впервые попробовал именно в Челябинске. В отличие от большинства детей, ненавидящих рыбий жир, я просто боготворил его. Мне давали по одной столовой ложке в день для поднятия пошатнувшегося за годы войны здоровья, а саму бутылку прятали за шкафом. Я знал об этом и ночью, когда все спали, тайком отхлебывал из бутылки пару глотков, а чтобы никто не заметил этого – доливал в бутылку воды! Я был горд своей сообразительностью – никто ничего не замечал (?!). Кстати, именно в Челябинске я получил свою первую награду – медаль за отличное окончание 2-го класса. Папины друзья сделали ее на заводе. К сожалению, во время многочисленных переездов она затерялась.

Советскому правительству позарез нужны были надежные, проверенные австрийцы-коммунисты для работы в Австрии, и в конце 1946 года моего отца командируют в Вену в Управление советским имуществом в Австрии (УСИА). Он срочно вылетает в Москву и сразу же в Австрию, а я с матерью на целый год возвращаюсь в столь близкий мне и любимый Александров. Через неполный год были готовы и наши выездные документы, и я впервые приехал в Москву. Поселили нас в гостинице «Люкс», что на улице Горького (ныне Тверская) рядом с булочной Филиппова. В гостинце «Люкс» жили исключительно видные партийные деятели Коминтерна, а таких временщиков вроде меня с мамой селили в общежитии при «Люксе» (вход с переулка), где в огромной комнате было порядка 20 коек (а может, и больше). Но после александровской старенькой пятистенки с туалетом в сенях это общежитие казалось нам верхом цивилизации.

Через пару дней мы улетели на стареньком «Дугласе» в Вену – начиналась новая страница в моей жизни. Как вы понимаете, хоть я был по рождению австрийцем, но немецкого языка не знал. Ни единого слова! И тут моему отцу пришла в голову гениальная мысль – он просто отправил своего 10-летнего сына в австрийский пионерский лагерь. Можете себе представить русского парня в австрийском лагере. К моему удивлению, никто не обзывал меня «русским», в худшем случае обращались просто – «русский Фриц», без всякой злобы. И что интересно – уже через пару недель я сносно говорил по-немецки, с настоящим венским акцентом, который сохранил на всю жизнь. Больше того, во мне проснулись организаторские способности. Лагерь наш находился поблизости от монастыря, к которому прилегал обширный яблоневый сад. Никому из австрийских детей и в голову не приходила мысли воровать яблоки в монастырском саду. Но я сумел внушить всем, что яблоки, добытые тайно, имеют особый вкус и более полезны. В результате мы нанесли «визит» нашим братьям по вере. Все прошло бы незаметно, но мы слишком рано сорвали запретный плод, и меня одного из всех отвезли в монастырскую клинику с аппендицитом. Вот уж действительно – бог шельму метит. Через неделю после операции я уже ходил по палатам, давал концерты русской народной песни и даже во время богослужения в церкви был допущен к управлению мехами органа. Но мне этого было мало. Сегодняшней молодежи трудно понять, что такое голод, но мне, ребенку военного времени, постоянно хотелось есть (кстати, это чувство преследует меня до сих пор). Управляя органными мехами в церкви, я видел, как священник потчевал прихожан просвирами, и у меня текли слюнки. Я мечтал попробовать просвиру во время причастия и неустанно приставал к священнику дать ее мне.

– Ты не нашей католической веры, и я не могу дать тебе просвиру, – отфутболивал он меня.

«Не на того нарвался, дорогой падре».

Я уговорил его позвонить моему отцу в Вену и, прежде чем падре взял трубку, крикнул отцу:

– Подтверди, что я римско-католической веры! Так надо!

Мой отец, видимо, понял ход моих мыслей, и всю последующую неделю я получал в дополнение к скудному завтраку еще довольно увесистую просвиру, очень похожую на нынешние городские булочки.

Мой шрам на животе быстро зажил. Удаленный аппендикс не мог мне больше повредить, и каждое утро я тайком от всех собирал в монастырском саду яблоки и щедро угощал ими посещавших меня друзей из лагеря, благо яблоки к тому времени уже созрели.

По возращении в Вену, а прошло уже два месяца, я бегло говорил на венском диалекте и вступил в организацию «Свободная австрийская молодежь» (точная копия нашей пионерской организации, куда входили в основном дети австрийских коммунистов). Больше всего мне нравилось распространять нашу газету «Молодая гвардия». Я торговал на улице, в трамваях, ходил по квартирам и предлагал купить, как мне казалось, самую справедливую газету в мире. Правда, в некоторых квартирах я получал по шее, и меня спускали с лестницы. Этих господ я брал на заметку, и с ними сводили счеты уже мои старшие товарищи. Уже через месяц моего распространительства я был признан лучшим газетчиком района и меня наградили голубой рубашкой с вышитым гербом молодежной организации. Но наступал сентябрь, начало учебного года, и встал вопрос, в какую же школу меня отдать – русскую или австрийскую. Не знаю, чем руководствовались мои родители, но отдали меня все-таки в русскую школу.

Русских школ в Вене было две – мужская и женская. Мужская находилась в 1-м районе недалеко от площади, где по сей день стоит памятник советским воинам-освободителям. Раньше она называлась площадь Героев, потом ей вернули первоначальное название «Шварценберг платц», но памятник с фонтаном согласно Договору австрийских и советских властей стоит по сей день. Те, кто бывал в Вене, безусловно видели этот уникальный памятник. Но большинство и не догадывается, что сам фонтан является своеобразным календарем. Дело в том, что по задумке авторов памятника 365 маленьких фонтанчика по краям фонтана символизируют дни года. 6 других струй между краем фонтана и внутренним островком символизируют семь дней недели, 12 высоких струй в центре – месяцы года, а 24 более низкие струи – это часы суток. И, наконец, 30 струй среднего островка фонтана – это дни месяца. Так что, будете следующий раз в Вене – обратите внимание на этой водный чудо-календарь. А еще слева от памятника стоит бронзовая колонка – своеобразный памятник венскому водопроводу с, пожалуй, самой чистой питьевой водой с альпийских ледников в мире. Интересная ремарка – на тыльной стороне памятника золотом выбиты слова И. Сталина о значении независимой Австрии в деле безопасности Европы. Так вот, после разоблачения культа личности советское правительство вроде бы обратилось к австрийцам с просьбой убрать слова Сталина с памятника, на что австрийцы ответили: «С удовольствием, но только вместе с памятником!» Если кто будет в Вене, зайдите за памятник и посмотрите – цитата Сталина на месте. И за памятником соответствующий уход.

Школа наша находилась по адресу: улица Принца Евгения, 12 (сейчас там Олимпийский комитет Австрии). Для того чтобы попасть из советской зоны (а жили мы во 2-м районе) в нейтральный 1-й, надо было на трамвае проехать через 3-й (английскую зону), но в Вене проход из одной зоны в другую был свободным. Иногда по улицам проезжали патрульные «Виллисы», в которых сидели офицеры всех четырех стран-победителей. А у полицеских в обязательном порядке на кителе были таблички с указанием, какими языками владеет тот или иной блюститель порядка. Советских школьников легко можно было выделить из всей молодежи: во-первых, мы были одеты в темно-синюю школьную форму, а во-вторых, только русские дети уступали место в транспорте старшим, чем приводили в изумление венцев. Кстати, уступать место в транспорте старшим венские дети так и не научились.

Наш 4-й класс был весьма разношерстным. В основном это были дети офицеров, привезших свои семьи в Вену. Но были и сыны полка в выцветших гимнастерках и при медалях (они никак не хотели надевать синюю школьную форму, которая делала их детьми) – им делали скидку. Но и мы, дети войны, не лыком были шиты. Недалеко от нашей школы находился бывший арсенал и хотя там уже не было оружия, кое-чем можно было разжиться. С моим другом Францем Грибаумом (отец его воевал в Красной армии и неоднократно забрасывался с заданиями Центра по оказанию помощи к партизанам) мы частенько наведывались в заброшенный арсенал, и однажды нам повезло – нашли толовые шашки. «Фредл (так кликал меня Франц), а что, если эти шашки положить в печку? Взорвутся?» – спросил Франц. Я не знал, и мы решили проверить. Спустились на этаж ниже и положили шашки в печь. Сами поднялись в свой класс и сели на заднюю парту, хотя обычно сидели на первой. Стали ждать, когда затопят. Взрыва не было, но печка сделал «Ух!» и просела. Виновников не надо было искать долго – «а почему это Редлих и Грибаум сидят на задней парте?» Нас на три недели торжественно исключили из пионеров, куда приняли месяцем ранее. Несмотря на мелкие хулиганские выходки, я был типичным патриотом-государственником. За свою Родину мог ввязаться в любую драку. Помню, как мы «прорабатывали» одного зазнавшегося ученика нашего 4-го класса – сына большой шишки. Я даже написал стихотворение к карикатуре на него в стенгазете – «Ты кто такой? Ты знаешь? Нет. Так знай и запомни навек – такой же, как мы, рядовой ученик – советский простой человек!» Вот так, видимо, зарождалась моя журналистская карьера.

Всего в нашем классе было только четыре «австрийца» (дети австрийцев, родившиеся в СССР и приехавшие в Австрию уже после войны) – Эрнст Пиза, Гриша Турнхайм, Франц Грибаум и я.

После закрытия в 1948 году русской школы мы четверо перекочевали в самую престижную в Вене реальную гимназию «Штубенбастай», что недалеко от памятника И. Штраусу в Штадтпарке. Язык мы все уже знали, и учеба нам давалась легко. Но вот отношение к нам было неоднозначным. В гимназии в основном учились дети обеспеченных родителей, и отношение к нам («русским») было, мягко говоря, не совсем дружественным… И вот на одном из уроков труда я получаю «пульку» в щеку. Оборачиваюсь и вижу, что один из гимназистов стреляет в меня из трубочки разжеванной промокашкой. Увидел меня и злобно прошептал «русская свинья»… «Подожди, – ответил я. – На перемене поговорим». Как только прозвенел звонок, я скомандовал Францу: «Заблокируй дверь!» Сам вынул из кармана складной нож (мы, дети войны, всегда ходили с ножами) и тихо, но чтобы он слышал, прошептал: «А тебя, фашистская сволочь, я зарежу!» С этими словами я пошел на него. В классе поднялся неимоверный шум, парень этот метался между партами, а я гонялся за ним. Вдруг открылась дверь, и в пролете оказался учитель истории. «Редлих, немедленно прекратите и дайте мне нож!» Но меня уже невозможно было остановить: «Ах ты, фашистская сволочь, его защищать пришел…» Короче, через час вызвали моего отца и объявили ему, что я выдворяюсь из гимназии без права поступления в реальные училища – только в средние школы общего профиля, где учились дети из простых семей. Я был готов к выволочке от моего отца, а он обнял меня и сказал «Федя, пошли – нас здесь не понимают!» Я еще больше зауважал и полюбил моего отца. Я-то еще легко отделался. А вот мой друг Франц, решивший отомстить за меня, нет: он подошел к священнику, преподававшему закон божий, и попросил разрешения присутствовать на уроке. Падре был польщен, что «русский» проявил интерес к католической религии, и разрешил. Он даже не мог себе представить, чем все это кончится. Дело в том, что Франц принес с собой двухзарядную ракетницу, и, как только началась служба, он вынул ракетницу и произвел два выстрела – одна (красная) ракета попала в распятие, которое висело над доской, а вторая, зеленая взвилась над Веной. Франца отправили в интернат для трудных детей. Там он, правда, не задержался – избил и покалечил почти половину интерната и как неисправимый хулиган был отправлен домой. Никто не хотел связываться с «русским».

В детстве я был очень воспитанным и симпатичным мальчиком. Перед выходом в гости мама обычно усаживала меня за стол, давала кусочек хлеба, нож с вилкой и я тренировался, чтоб не опозориться перед австрийцами. Я умел произвести хорошее впечатление на окружающих, но рос законченным хулиганом. Уже в 13 лет с моим другом и соседом по дому Женей Борейко, сыном военного коменданта Вены генерала Борейко, начал выпивать в Доме офицеров, куда у него, 17-летнего парня, был свободный вход. С моими австрийскими друзьями играл на газонах в футбол, а когда появлялась полиция, я начинал громко орать по-русски, и блюстители порядка оставляли нас в покое. Сейчас мне стыдно за эти мои выходки, но тогда я чувствовал себя представителем страны-победителя, которому все дозволено. А еще я очень любил ходить по венским развалинам (английская авиация не жалела бомб, и добрая треть Вены лежала в руинах) и отыскивать интересные вещи. По сей день у нас дома хранятся найденные в руинах кофейные чашечки и сахарница из китайского фарфора. Кроме того, я усердно собирал цветной металлолом, иногда даже свинчивал ручки с входных дверей соседних домов и сдавал их в английской зоне… Думаю, не я один был таким в то время. Но могу и кое-чем похвалиться. Как я уже упоминал, советская авиация не нанесла ни одного бомбового удара по Вене. Зато уж союзники (и в первую очередь англичане) отыгрались по полной – добрая треть Вены пострадала от авианалетов. Одна из бомб попала в крышу собора Святого Стефана. Кто бывал в Вене, видел крышу из разноцветной черепицы, на которой выложен герб Австрийской Республики (кстати, этот герб – точная копия русского герба с одной лишь разницей – у нашего герба двуглавый орел держит в лапах символы власти, а у австрийского – серп и молот и разорванные цепи). Бомба попала именно в черепичный герб, и он был полностью разрушен. В 1947 году был объявлен всенародный сбор денег на восстановление герба на крыше. Одна черепица оценивалась тогда в 10 шиллингов (на эти деньги можно было сходить в кино или купить мороженое). Каждый пожертвовавший заносился в специальную книгу с указанием его имени и фамилии, а также количества черепиц. Я не остался в стороне и внес 20 шиллингов, о чем в архивах собора должны были сохраниться соответствующие записи.

И все-таки мои добрые деяния не входили ни в какое сравнение с нескончаемыми хулиганскими выходками. Конец всему положила мама. На домашнем собрании она заявила, что здесь из меня ничего путного не получится и она уезжает со мной обратно в СССР. Надо отдать должное отцу, который с ней согласился, и летом 1950-го я с матерью прибыл к бабушке в Александров. Мои бывшие друзья по школе приняли меня как родного. Никакого «фрица» больше не было. Я рассказывал им о своих приключениях в Австрии, и они одобрительно кивали. Когда на экранах кинотеатров появился фильм «Тарзан», я, видевший все шесть или десять серий, уже заранее рассказывал им продолжение.

Только спустя два года моему отцу разрешили вернуться в Советский Союз. Одна из причин, почему он решил вернуться, помимо меня и мамы, был страх, что после ухода советских войск из Австрии он снова станет безработным. Отсюда и его знаменитая фраза: «Советский Союз – это единственная страна в мире, где можно ничего не делать и не умереть с голоду!» Как он ошибался.

Вскоре мы покинули ставший мне родным Александров и переехали в съемную комнатку в город Железнодорожный, что под Москвой. Папа устроился в редакцию иновещания в радиокомитет на должность диктора и редактора-стилиста, а я сменил уже девятую школу в моей жизни. Поезд из Железнодорожного до Москвы шел около часа, и папа успевал садиться к кому-нибудь в купе, чтобы составить компанию в карты. Как потом он мне сознался, ежедневные игры в карты в поезде приносили ему больше денег, чем работа на радио.

Летом 1953-го, после смерти Сталина, мы перебрались в Москву и сняли проходную комнату в 4-м Рощинском проезде. Но 9-й класс я заканчивал все же в Железнодорожном, куда ежедневно ездил на поезде. 9-й класс в Железнодорожном был последним школьным классом, где я учился вместе с девочками, и у меня по сей день осталось много друзей из нашего удивительно дружного класса. Почти 50 лет я дружил по-настоящему лишь с одним – Андреем Нимерницким. Его отец, как и многие в нашей стране, был поражен в правах, но я каким-то седьмым чувством понимал, что он ни в чем не виноват. Я ухитрился даже навестить Андрея во время его службы в армии (в Таллине). Андрей сделал великолепную карьеру – стал ведущим конструктором космических кораблей, но остался таким же простым и доступным товарищем, как и в 50-е годы. К сожалению, жизнь забирает у нас лучших друзей. Сегодня нет уже ни Алика, ни Андрея.

Жили мы в Москве в то время бедно, хотя мама работала зубным техником в 4-й Градской больнице, а папа продолжал вещать в передачах на Австрию и Германию о счастливой жизни в СССР. От нашего дома на 4-м Рощинском до Курского вокзала, откуда я ездил в Железнодорожный, можно было доехать на трамвае, но я предпочитал бежать наперегонки с общественным транспортом, экономя деньги. И если сначала трамвай уходил от меня, то во время остановки я его догонял. На вокзал мы приходили, что называется, ноздря в ноздрю. Вот так незаметно я увлекся бегом на длинные дистанции.

10-й класс и, соответственно, среднюю школу я уже заканчивал в престижной в то время экспериментальной школе при Академии педагогических наук № 545, что за Шуховской башней. И если класс принял меня как родного, то многие преподаватели, к моему удивлению, были антисемитами и расистами. Так что, будучи почти круглым отличником железнодорожной школы, я с трудом получил аттестат зрелости в Москве. Вопрос «куда идти учиться» для меня не стоял – конечно, в иняз – язык-то я уже знал! Отлично сдав все экзамены и удивив преподавателей безукоризненным знанием немецкого языка, я был принят на переводческий факультет Института иностранных языков имени Мориса Тореза. Не обошлось, правда, без приключений. На экзамене по географии (был такой, помимо русского, литературы и немецкого) мне попался вопрос – как можно объяснить, что земля круглая. Я не знал или запамятовал, что на море сначала появляется мачта корабля, а потом уже само судно и прочие признаки, но сдаваться – это не по мне. Сделав умное выражение лица и уставившись на молоденькую дамочку-экзаменатора, я начал: «Вы не будете отрицать, что в самом начале зарождения Вселенной наша планета была раскаленной массой?» Экзаменатор кивнула. «И что она вращалась, вы тоже знаете?» Она опять кивнула. Тогда я осмелел, взял листок бумаге и, начертив нечто вроде круга, продолжил: «При вращении мы имеем две силы, действующие на тело, – центробежные и центростремительные». Дамочка кивала, широко раскрыв глаза. «Вот под воздействием этих сил наша земля и приняла шарообразную форму». Я выдохнул. «Великолепный, исчерпывающий ответ – отлично!» Я вышел в коридор весь мокрый. Меня обступили такие же, как я, абитуриенты. «Ну ты даешь, Мюнхгаузен! Повезло тебе, что напоролся на гуманитария!» В общем, я набрал максимальное количество баллов и был принят в иняз. Начиналась новая эра в моей жизни, пожалуй, самая счастливая и запоминающаяся.