Глава 7

По мосту не стрелять!

Вена – Москва

9 и 10 апреля 1945-го на левой стороне Дуная еще шли ожесточенные бои. Северо-восточная часть Вены была уже освобождена советскими войсками, в то время как юго-восток был ареной тяжелейших боев. Ситуация осложнялась еще и тем, что четыре из пяти мостов через Дунай были взорваны. Не поврежденным был только один мост – Райхсбрюке («Имперский мост»). Верховное командование не сомневалось, что полное освобождение Вены – это вопрос времени.

Имперский мост не выходил из головы командования. И наконец было принято решение спасти его с помощью Дунайской флотилии.

Корабли Дунайской флотилии прошли с боями от Черного моря до самой Вены, но ни разу не использовались десанты для спасения мостов.

Десантирование морской пехоты было поручено командиру отделения бронекатеров старшему лейтенанту Семену Клоповскому.

Кем же был этот молодой командир?

До войны у него была самая мирная профессия – он начал токарем на цементной фарике «Октябрь» в Новороссийске, но в будущем мечтал стать инженером-торфяником. К началу войны он уже успешно сдал экзамены в торфяной институт и перешел на третий курс. Он сменил институтскую фуражку на военную пилотку. Ему было 25, когда он защищал Москву, затем морским пехотинцем дрался у стен Сталинграда, далее был Донской фронт и, наконец, Черное море. Затем было освобождение Болгарии, Румынии, Югославии, Венгрии.

Ранним утром 11 апреля 1945-го его взору предстал силуэт Имперского моста. «Так вот ты какой, – рассказывает Клоповский, – почти как Крымский мост в Москве, только намного больше, массивнее. Такой приветливый. Только и с моста, и с прилегающего берега по катерам фашисты стали бить прямой наводкой. Но мы не могли отвечать – черт их знает, может, они уже заложили в мост порядочную порцию тротила. Небольшая детонация, и весь мост со всем окружением взлетит на воздух…»

Катера перемещаются из стороны в сторону. Обстрел катеров достиг своего максимума. А мост все ближе и ближе. Десантники уже готовятся к высадке. Уже можно разглядеть лица солдат на мосту, стреляющих по катеру. Все орудия на катерах направлены в сторону моста. И в это время раздается по мегафону приказ командира Клоповского: «По мосту не стрелять!

Мост должен быть сохранен!»

Как же трудно было выполнять этот приказ и не стрелять по мосту, занятому противником. Но приказ есть приказ. А между тем катера медленно приближались к берегу. Они двигались так медленно, что казалось, будто стояли на месте. В 13:55 с бронекатера 234 десантировались первые матросы. А в это время остальные катера прорвались под мостом, устроили дымовую завесу и позволили 80-й стрелковой дивизии приблизиться к мосту и высадиться на него. Труднейшая операция Дунайской флотилии была успешно завершена.

С тех пор прошло 20 лет. И вот я в гостях у капитана 1-го ранга в отставке Клоповского. Мы пьем чай и перелистываем пожелтевшие страницы альбома. Вот у памятника стоит небольшая группа советских матросов. На памятнике написано: «Героям гвардейцам и матросам Советского Союза с благодарностью от освобожденной Вены».

Наступила неудобная пауза. «Да-да, такой памятник был, – голос бывшего командира десантников дрогнул, чувствовалась обида. – Этот памятник был поставлен неподалеку от моста нашим пехотинцам и матросам по праву. Многие у этого моста сложили свои головы. А потом вдруг оказалось, что этот памятник не вписывается в архитектурный ансамбль города. Но ведь мы тогда не просили ставить этот памятник. Ведь мы не ради памятника спасали мост! Я просто хочу, чтобы нынешняя молодежь, которая не пережила той войны, знала, кто спас мост от разрушения. Думаю, что небольшая памятная табличка на Имперском мосту не испортит архитектурный ансамбль современной Вены».

Я прощаюсь с гостеприимным хозяином дома – Клоповским. В моих ушах уже в какой раз раздается эхом войны приказ: «По мосту не стрелять! Мост должен быть сохранен!» Не могу поверить, чтобы венцы это забыли.

P. S. Кстати, до конца 50-х мост назывался «Мост Красной армии». Потом ему вернули старое историческое название – Имперский.

Тут я впервые почувствовал, что могут стать репортером.

Вскоре я даже прославился и в России, опубликовав в «Учительской газете» в пяти номерах подряд материал-исследование «Джим разыскивает пропавших без вести». История создания этого очень дорогого для меня материала неординарна. Мой друг Владлен Бадиан, сын австрийского политэмигранта, воевавшего в Испании и во время Великой Отечественной войны неоднократно забрасываемого к партизанам, в то время представитель австрийской торговой фирмы, рассказал мне интересную историю своего детства. В составе группы из 21 ребенка, детей политэмигрантов, в том числе видных деятелей Коминтерна, он был буквально за два дня до начала войны отправлен в пионерский лагерь в местечко Барановичи, что у польско-белорусской границы. С началом войны дети остались без присмотра, их не удалось эвакуировать, и они самостоятельно двинулись в сторону Москвы. Немцы, австрийцы, чехи, болгары, итальянцы, китайцы – кто как мог пытались добраться домой. Сам Володя Бадиан прошел через три лагеря-приюта, пока его весной 1943 года не освободили белорусские партизаны. Норман Бородин лично дал мне отпуск, позвонил в минское КГБ, чтобы меня допустили к архивам, оказали помощь в работе, и благословил на розыски. Успех моих поисков был ошеломляющим – были найдены 17 бывших детей-интернационалистов. Многие из них позднее вернулись на родину – в Китай, ГДР, Болгарию, Чехословакию. Негритенок Джимка Комогоров, с которого я начал свой журналистский поиск, по сей день жив-здоров, живет в Перми. К сожалению, моим коллегам и мне не удалось дальше раскручивать эту тему – в то время стали налаживаться хорошие отношения с ФРГ и нам намекнули, что не стоит будоражить эту тему. (Уже спустя многие годы вдруг стали появляться в Болгарии, Белоруссии и на российском телевидении (НТВ) телевизионные фильмы и даже книги о судьбе детей этого интернационального пионерского лагеря, однако ссылки на то, что я первый озвучил и раскрутил эту тему, нигде не было.)

На меня же уже стали посматривать как на подающего надежды репортера. К тому же меня частенько стали приглашать сопровождать иностранных журналистов по стране в качестве переводчика. Именно в этих поездках я учился у иностранных фотографов азам репортажа, которые очень пригодились мне позднее.

Особенно запомнилась мне поездка с журналистами западногерманского журнала «Бунте иллюстрирте» в Ленинград, Таллин, Ригу и Вильнюс. Пишущим журналистом был перебежчик из ГДР, а фотографом – бельгиец. В Ленинграде, моем родном городе, у нас была полная свобода передвижения – мы лазили по крышам, снимали в магазинах и на новостройках. Не обошлось и без курьезов. В одном из районов-новостроек мы увидели ларек с очередью. Нам объяснили, что люди уже заселились, а вот магазинов еще открыто не достаточно и поэтому в шаговой доступности организовали такие ларьки-времянки. Немцам понравился такой подход к решению проблемы снабжения, и они начали фотографировать. Но очередь завозмущалась и была против съемок. Остановить фоторепортера, как показывает практика, дело бесполезное. И когда в очереди кто-то услышал немецкую речь, реакция была мгновенной – фотографа скрутили, бросили в подвал недостроенного дома и закрыли на замок. Лишь через полчаса беднягу освободили из подвала, где было полно крыс. Самое интересное, что, когда вышел журнал с шестиполосным отчетом о поездке в Ленинград, в самом конце была фраза: «Самое главное, что мы вынесли из поездки в Ленинград, – если ты немец, то ты должен ходить на цыпочках и говорить вполголоса: ленинградцы ничего не забыли и ничего не простили».

Иногда отпускали даже поработать переводчиком и не с журналистами. Самым запоминающимся был приезд австрийского Дома моды. Возглавлял делегацию известный политик, бывший до того министром иностранных дел Австрии Леопольд Фигль (говорят, что у него были весьма дружеские отношения с Вячеславом Молотовым). 13 женщин-манекенщиц и один молодой парень. Что меня удивило – среди манекенщиц были две женщины взрослого возраста 52-го размера, которые демонстрировали модели, как я понял, «для нормальных женщин». Самое страшное, что в мои обязанности входил не только перевод на подиуме, но и помощь в переодевании манекенщиц за занавесом. Это были непередаваемые муки! Но самое приятное было вечером в гостинице «Советская», где остановилась делегация (сами демонстрации мод проходили буквально за углом, во Дворце спорта «Крылья Советов» на улице Правды). Был накрыт роскошный стол. Помимо всей делегации, были еще представители принимающей стороны. Вдруг встал господин Фигль, перекинул белую салфетку через руку и, подойдя ко мне, сказал: «Дорогой Федор, вы сегодня на славу поработали. Давайте я за вами поухаживаю!» С этими словами он налил мне фужер вина и положил закуску на тарелку. Вот таким демократичным был этот бывший министр иностранных дел Австрии, личная заслуга которого в деле подписания Договора о независимости Австрии неоспорима.

Вечерами я частенько оставался в редакции и занимался своими делами – халтурил, т. е. делал всевозможные левые переводы, готовил материалы для различных АПНовскх журналов, сопровождая их собственными фотографиями. Дома теща ворчала: «И где это ты пропадаешь целыми вечерами?» А я помалкивал. И только через год, когда я уже ушел из редакции, после очередных упреков в мой адрес, я вынул из кармана сберегательную книжку с внушительной суммой в 1500 рублей – это был первый взнос на кооперативную квартиру. Финальная сцена гоголевского «Ревизора» рядом не стояла!

В моей родной редакции политических публикаций все больше понимали, что я не на своем месте. Поэтому, когда появилась возможность уйти из редакции, Норман Михайлович поддержал мой выбор. В Магадане «погорели» подряд сразу два наших собкора – один за пьянку, другой за попытку изнасилования. Была вакансия, и я решился. К тому же я уже стал членом партии, что облегчало мое назначение.