Глава 43

Нолик

Мое открытие Северо-Востока страны

Все звали его Нолик, хотя полное его имя было Арнольд – Арнольд Еременко.

Он поступил вместе с нами на английское отделение переводческого факультета. Нас не избегал, но и ни с кем не дружил… Просто у него были другие друзья, вне института. Судя по тому, как он одевался и держался, друзья были влиятельными. Во всяком случае, мы так думали. Иногда, как бы вскользь, проскакивало, что он, дескать, то ли сын, то ли племянник самого генерала Еременко. Мы были слишком молоды и наивны, чтобы этим интересоваться. Учеба давалась ему легко, и у преподавателей он ходил в любимчиках. И вдруг его отчислили.

Оказалось, что его новые друзья, пользуясь хорошим знанием английского Нолика, втянули его в группу фарцовщиков – людей, промышлявших скупкой у иностранцев модной одежды (в первую очередь, джинсов) и продажей ее по спекулятивной цене. За подобную деятельность, правда, не сажали, но и не поощряли. На первый раз Нолик отделался простым исключением из института с правом восстановления при наличии положительной характеристики.

Оказалось, что Арнольд родился, вырос и окончил школу в Магадане, куда его родители, комсомольцы 30-х годов, приехали на работу по набору. Прокантовавшись в Магадане год, он вернулся в Москву с положительной характеристикой и был восстановлен в институте. Сразу же после восстановления был отправлен на работу в колхоз, где попал в мою бригаду. Если его посылали по росе на косьбу, то он ложился где-нибудь в сторонке и спал. Потом приходил домой и ложился вместе с косарями досыпать. Коллективу это не понравилось, и его отрядили чистить силосные ямы. Отработавшие свой срок силосные ямы сродни огромным туалетам. Сама процедура чистки была отработана до минимума – один стоял в высоких резиновых сапогах по колено в вонючей жиже в яме и наполнял ведро, а напарник наверху принимал груз и выливал в огромную емкость, которую потом отвозили на поля. Мне как старшему в бригаде, чтобы не обижать других, пришлось добровольно пойти к Нолику в напарники, и мы поочередно менялись местами. Время от времени к Нолику наведывались друзья из Москвы – привозили иностранные сигареты, всякие вкусности, которыми он щедро делился. И даже когда ему принесли пару билетов на выступление польского ансамбля «Голубые гитары», он взял кого-то из нашей бригады с собой.

В общем, Арнольда восстановили в институте, но проучился он не долго. Вскоре его арестовали. Теперь он попался по-крупному – валютные операции в особо крупных размерах, что по тогдашним законам каралось сроком до 15 лет! Процесс, известный больше как «процесс Рокотова – Файбишенко», был, пожалуй самым нашумевшим и показательным в конце 50-х. Тройке Рокотов – Файбишенко и Еременко грозил срок в 15 лет. Но тут произошло нечто непредвиденное – Хрущев самолично, задним числом ввел смертную казнь за подобные преступления, и Арнольду присудили «вышку». Но ему повезло, если так можно выразиться, – в Крыму, спасая пионеров во время шторма, погиб его старший брат, и судебная коллегия сочла возможным не лишать заслуженных родителей двух сыновей сразу. Ему заменили высшую меру на 15 лет лагеря с отбыванием по месту жительства родителей, то есть в Магаданской области.

И вот, когда я прибыл в Магадан, то первым делом разыскал родителей Нолика. Очень милые, уже пожилые (по моим тогдашним понятиям) люди встретили меня как родного. Рассказали, что сидит он в лагере на Талой и что осталось ему до освобождения всего четыре с небольшим года. Я был бы последней свиньей, если бы не навестил его. Собкор Агентства печати «Новости» был в то время в Магадане далеко не последним человеком, и мне не стоило больших трудов получить у начальника лагеря разрешение не просто на свидание, но прохода прямо в зону, к месту работы Нолика (правда, без фотоаппарата). Пройдя через огромный деревообрабатывающий цех, я оказался перед дверью с табличкой «Лаборатория», за которой, как мне сказал сопровождавший меня охранник, и находился заключенный Еременко – заведующий лабораторией. Я открыл дверь и зашел. «Привет, Нолик!» За столом сидел повзрослевший, слегка пополневший с коротким ежиком седых волос Арнольд. Он меня сразу узнал. «Федька! Ты как сюда попал?» – «Да уж не как ты!» – парировал я. На этом любезности закончились. Мы обнялись. «Чай будешь? А может, выпьем за встречу?» Я оторопел – на зоне и выпить… Он поймал мой недоуменный взгляд: «Да ты не трусь. Были бы деньги, а достать можно что угодно». Остановились на чае, пачками которого был забит весь лабораторный холодильник. Разговор у нас был долгий и откровенный. Он все понимал. И что посадили его за дело – дурак был. И что пришлось пройти весь путь от простого доходяги до преподавателя английского на зоне (практически все заключенные за время отсидки заканчивают школу, а многие даже поступают в заочные вузы). Сам Арнольд через год заканчивал Дальневосточный институт культуры и собирался остаться в Магадане и преподавать язык в родной школе.

Меня никто не торопил, и я пробыл у него в лаборатории до конца дня. Он расспрашивал меня о ребятах по институту, вспоминал колхоз. Он ни на что не жаловался и строил планы на будущее – обзавестись семьей, родить сына… Потом он показал мне производство. Мы шли мимо станков, и он всем говорил: «А это мой друг из Москвы, он корреспондент АПН. Может, и о нас что-нибудь хорошее напишет». Я видел, что мой визит его всколыхнул, его глаза горели, как у маленького мальчишки, которому подарили желанную игрушку.

Больше я его не посещал. Но за пару дней до моего отъезда из Магадана в Москву, ко мне в квартиру-корпункт позвонили в дверь. Я открыл – на пороге стоял Нолик. Он только что освободился и, не заходя домой, пришел ко мне. Какой-то внутренний голос подсказал ему, что я скоро уеду. Если сказать, что встреча была радостной, значит ничего не сказать. Мы никогда не были друзьями, у нас не было общих интересов и знал-то я его, в общем, только по колхозу. «Федя, ты не представляешь, как много ты для меня сделал. Ведь ты был одним из немногих, кто не отвернулся от меня. Я думаю, что, если бы в Москве узнали о твоем посещении меня на зоне, тебе бы не поздоровилось». Глаза его заблестели – на сей раз не от радости встречи, а от слез.

С тех пор я его больше не видел. Друзья из Магадана рассказали, что он действительно преподавал в школе, что у него родился сын. Я попросил навести справки о нем, хотел написать ему, но недавно мне сообщили, что он умер…