Глава 26

Нетрадиционная профессия

Мое открытие Северо-Востока страны

Ксенофонт Зыбин – среди друзей просто Сеня – геолог. Казалось бы, нет в этом ничего особенного. Мало ли у нас в стране всяких геологов бродит по земле. Но Сеня геолог особый. И когда он приезжает в свой родной колымский поселок Талая, что находится в 300 км от Магадана, все от мала до велика выходят на него посмотреть. Для эвенов, некогда вымирающей народности Севера, профессия геолога так же чужда, как, скажем, машинист паровоза. Испокон веков эвены занимались лишь оленеводством и охотой. Правда, за последние годы в поселке появились эвены-врачи, учителя, ученые и даже летчики (младший брат Сени – 25-летний Михаил – закончил летное училище). А вот геологов нет. Сеня – первый. Поэтому и такое внимание к нему.

Я познакомился с Сеней в чукотском поселке Эгвекинот, в 13 км от Полярного круга. В гостинице мест не оказалось – был слет оленеводов. Один молодой парень подсказал мне: «Иди к геологам. У них сейчас еще половина ребят в поле – места много». Через двадцать минут я уже устраивался в крайней комнате по коридору общежития геологов. Моим соседом по койке был Сеня.

Поджав под себя правую ногу, в легком спортивном костюме, очки на носу – он сидел на кровати и перебирал камни. Постукивал по ним молоточком, обертывал бумагой и аккуратно укладывал в фанерный ящик. В углу уже стояли два таких же заколоченных ящика. «В институт хочу отправить, – не ожидая вопроса пояснил Сеня. – Музей там хороший, а образцов с далекой Чукотки маловато. Да вот не везет мне. Таскал образцы за собой все лето по тундре, сколько рюкзаков в клочья порвал, а вчера пошел на почту – не берут. Тут, говорят, после недели нелетной погоды почту класть некуда, а ты со своими камнями лезешь. Завтра до начальства дойду. Понимали бы они что в этом – ка-амни!»

Закончив укладывать образцы, Сеня поставил чайник. Через десять минут на столе появились баранки, масло, варенье и крепкий ароматный чай. Чукотский чай имеет одну особенность – он не только утоляет жажду и снимает усталость, но и необъяснимым образом сближает людей. Душистый, темный, словно кофе, он может в зависимости от настроения собеседников заменить и кружку пива, и рюмку водки. Разговор получился сам собой. В детстве Сеня не мечтал ни о чем. Родился он в 1936 году в семье оленевода. С утра до вечера вместе с отцом пас стадо. Жизнь текла обыденно-спокойно, даже скучно. Горе обрушилось на семью неожиданно. Сравнительно молодым умер отец –он рано осиротел, батрачил на богатеев и, видимо, подорвал свое здоровье. Не протянула одна долго и мать. Остался Сеня вдвоем с братом. Подумали соседи, что с сиротами делать, да и отдали их в детский дом под Магаданом.

Поселок Ола находится в 26 км от Магадана, прямо на берегу Охотского моря. Когда рассказывают о детских домах, обычно пишут о трудностях, с которыми приходится сталкиваться воспитателям. Беспризорные дети везде трудные, особенно в таком крае, как Колыма. И как обычно бывает, в трудные детские дома прибывают по счастливой случайности талантливые люди, сами с нелегкой судьбой. Именно таким воспитателем и явился сам бывший воспитанник детского дома Ким Московский (имя его КИМ – Коммунистический Интернационал Молодежи, а фамилия «Московский» – по столице СССР Москве). Контакт с ребятами был установлен на редкость быстро. Много для этого не понадобилось – пара палаток да проводник, хорошо разбиравшийся в просторах тундры, в чаще непроходимой колымской тайги. Все лето пробыли детдомовцы в тайге и тундре: охотились на зверя и птицу, ходили по следу, разводили под проливным дождем костры, ловили рыбу. Попутно собирали образцы растений и полезных ископаемых.

Ольский детский дом, как и все интернаты и детские дома страны, находился на полном государственном обеспечении. Но Ким воспитывал в своих ребятах чувство ответственности перед государством, приучал детей к самостоятельности, учил знать цену трудовой копейке. Все лето работали ребята в колхозе на подсобных работах, косили траву, помогали строить коровник. На вырученные деньги детдом приобрел… собственную корову. Теперь у них было СВОЕ молоко!

Сколько добрых слов скажут потом выпускники Ольского детдома своему первому воспитателю, заменившему детям родителей, ставшему другом и наставником на всю жизнь.

По окончании школы Ксенофонт решил поехать на «материк» – посмотреть на мир, поработать самостоятельно. Прибыл в Хабаровск, устроился на стройку рабочим. Два года проработал там Сеня, не один дом вырос на его глазах и при его участии. Но не покидала его мысль об учебе, да и в родные места его пока не тянуло. Еще живя в Магадане, видел Сеня часто геологов – веселых, неунывающих романтиков с гитарами и рюкзаками, парней, ищущих в тайге золото. Они нравились ему своим безудержным жизнелюбием и спайкой. И он решил: буду геоогом.

Расчет в Хабаровске, и поездом во Владивосток. В Дальневосточном политехническом институте имени Куйбышева конкурс в 1958 году был большой. Выручил трудовой стаж – после стройки брали с большей охотой, чем со школьной скамьи. Да и для представителей малых народностей была выделена соответствующая квота. В итоге Сеня – студент геологического факультета. А через пять лет эвен Зыбин – уже специалист по разведке полезных ископаемых. Двух мнений насчет вопроса, куда ехать, быть не может – домой, на Колыму.

Родной край встретил сурово. Старики в поселке косились на Ксенофонта – предал древнейшую профессию эвенов – сменил торбаса из камуса (шкурки с голени оленя) на яловые сапоги, а чаат (лассо по-западному) – на молоток. Бездельником, шатающимся по тайге, прозвали. Всякие заклинания вслед кричали. Не было удачи Ксенофонту на Колыме. Нет, не в заклинаниях было дело. И не обеднела Колыма полезными ископаемыми. Сеня был твердо в этом уверен. Просто он не там искал то, что хотел. А хотел он ни мало ни много – найти ртуть. После года безуспешных поисков на Колыме Сеня перевелся на Чукотку.

«Ртуть для страны сегодня – что хлеб», – рассказывает Сеня. Не стану скрывать, в народе в основном ее знают только по домашнему градуснику. А если посмотреть глубже – многие мази в медицине делятся на ртутные, зубные пломбы до последнего времени тоже были ртутными. Многие турбины приводятся в движение насыщенным ртутью паром (особенно выгодны экологически подобные установки там, где мало воды и охлаждение установок воздушное). А ртутно-кварцевые лампы для облучения ультрафиолетовыми лучами? А ртутные выпрямители для преобразования трехфазного тока в постоянный? В сельском хозяйстве – протравка семян! В химической промышленности – как катализатор (в частности, при получении хлора и едкого натра из поваренной соли применяют ртутные катоды). В судостроении – специальные краски для покрытия подводной части морских судов (ртуть под воздействием хлора морской воды образует сулему, отравляющую морские микроорганизмы, и предотвращает коррозию). Даже при производстве фетра и то применяется ртуть!

Вот поэтому и бродит он, Сеня, по Чукотке – ищет киноварь – ртутный минерал. Нередко шутят над Сеней друзья: «Далеко же ты, Сень, ушел от своих предков. Те все за оленями бегали, свежего мяса хотели, а тебе, видишь ли, «крови дракона» захотелось (киноварь – минерал ярко-красного цвета, в переводе с индийского означает «кровь дракона»).

Геологи – самый бескорыстный и безотказный народ. Все профессии по-своему хороши, но что может быть почетнее, чем искать клады и передавать их людям. Бородатые, немытые, с огромными рюкзаками за спиной парни, подобные Сене, бродят по миру. У них под ногами золото и алмазы, нефть и ртуть. От найденных кладов геологам не достается ни грамма! Бескорыстность – профессиональная черта геолога.

Геологам всегда и везде трудно. Даже в хорошую погоду. Можно себе представить, насколько труден путь геолога на Чукотке. За сотни километров вокруг ни единого жилья. Куда ни бросишь взор – безжизненные сопки и выжженная тундра летом да снежное безмолвие зимой. Тучи мошки и комаров, снег в июле – обычное явление. Основной вид транспорта – собственные ноги. Пары сапог едва хватает на сезон. Легких маршрутов на Чукотке нет. Сеня испытал эти маршруты на себе, пройдя пешком все северное побережье Ледовитого океана, заходя в самые глубинки Чукотки. Его непокорный чуб трепали северные ветры на мысе Дежнева, не одну пару очков разбил он, срываясь со скалистых берегов бурных чукотских рек.

Сене труднее, чем его друзьям-геологам. Труднее, как ни странно, именно потому, что он представитель северной народности. Друзья Сени считают, что раз он родом из «этих мест» (тот факт, что его родная колымская Талая отделена от Эгвекинота добрыми двумя тысячами километров, никто всерьез не принимает), то он должен все знать. Портится, скажем, погода в районе Амгуэмы, и ребята бегут к Сене: «А ну, скажи, надолго это безобразие?» Встречают в тундре пастухов-чукчей, не знающих ни слова по-русски, и опять с Сене: «Переведи!» Подумали бы лучше, откуда ему, эвену, знать чукотский язык. Любой в партии может заявить об усталости, стереть ногу, простыть, а он – Сеня – не имеет на это права. «Сень, ты ж у себя дома. Ты к тундре привычный». Вот так и получилось, что стал Сеня у своих друзей палочкой-выручалочкой. Нелегко далось ему все это – долгие ночи над книгами, общение с местным населением. Помогла врожденная наблюдательность и хорошая жизненная школа…

Уже далеко за полночь. Все общежитие спит. На столе появляется уже третий чайник. «Нельзя мне быть хуже других. Никак нельзя. Сколько разных ученых до революции, да и за рубежом еще сегодня, считают малые народности Севера неспособными, ущербными. Лет сорок назад чукчи, эвены и другие народности считались вымирающими. А сегодня из нас выходят и летчики, и врачи, и ученые, и, как видишь, геологи. Нельзя нам быть хуже других. Перед предками стыдно».

Я очень хорошо понимаю состояние Сени. Трудно ему было стать геологом. Еще труднее было остаться им. Не бросить все и вернуться в родной поселок, а доказать всем неверящим, что он – эвен Ксенофонт Зыбин – не зря учился, не зря получал от государства деньги во время учебы, не зря получал большую северную зарплату, не зря носит высокое звание геолога и значокромбик об окончании вуза.

Сначала пришло признание у товарищей, позднее (после обработки образцов в лаборатории) – у начальства. Выводы, представленные геологом-эвеном Зыбиным, отличались особой глубиной. Для геолога мало почувствовать, что в недрах есть минерал. Надо его еще найти. Но, оказывается, что и найти еще мало. Надо узнать, как образовалось, откуда пошло месторождение, надо найти доказательства к гипотезам, выявляя закономерность распределения киновари в рудном поле.

Сеня пока еще не обнаружил месторождения, которое бы имело промышленное значение. Но целенаправленные работы молодого геолога и его друзей позволили доказать большую перспективность ртутного оруденения Северо-Востока. Возможно, при более детальной разведке другие найдут здесь промышленные месторождения, подобные тому, на котором вырос заполярный рудник «Пламенный» на побережье Ледовитого океана.

…Когда наступают чукотские холода, полевой сезон у геологов кончается. После камеральной обработки пород многие геологи едут в отпуск. Думает поехать к себе на родину, на Колыму, и Сеня. «Закажу-ка я себе наши эвенские торбаса из камуса. Что ни говори, а торбаса все-таки лучше сапог – теплее, не промокают, а главное – легкие. Да и старикам будет приятно».

Утром мы вместе пошли на почту отправлять в институт тяжелые ящики с камнями. Невысокого роста, в скромном пальтишке Сеня казался мне со стороны самым обыкновенным парнем, каких тысячи ходят по земле. Встреть я его на улице за день до этого, никогда бы не подумал, какой интересной судьбы передо мной человек… Первый эвен-геолог. А для ребят просто – Сеня!