Глава 11

Дотти Джемс целует русского полярника

Мое открытие Северо-Востока страны

Весть о том, что действительный член Географического общества АН СССР Иван Никитович Хомутов, почетный полярник, известный радист и обладатель, пожалуй, самой шикарной бороды на всем Северо-Востоке, многократно поцеловал жительницу Гавайских островов Дотти Джемс, разнеслась не только по Чукотке…

Человек, о котором идет речь, проживает в советском арктическом порту Провидения – в нескольких сотнях километров от Аляски. Сутки пути – и я в гостях у этого «трансконтинентального донжуана». Дверь открывает пожилой человек могучего телосложения, с резкими движениями, добрым голосом и огромной бородой, прикрывающей его широченную грудь. Едва переведя дух, спрашиваю: «Правда? Насчет поцелуев с Дотти Джемс? Это правда?» Иван Никитович улыбается своей обезоруживающей улыбкой и, несколько смутившись, признается: «Был грех…»

А случилось это под Новый год. Иван Никитович снял пиджак, уселся поудобнее на стуле, поставил перед собой чай с вареньем и включил аппаратуру.

«Пип-пип» – ответил ему эфир. Настроился. В предновогодние дни в эфире всегда многоголосие – все спешат поздравить друг друга с наступающим Новым годом, пожелать здоровья, счастья, отличного эфира. Радист уже переговорил со своими постоянными коллегами в Америке, Австралии, Антарктиде и начал было настраиваться на Европу (с европейскими странами связь идет у него через Сибирь и Урал, а не через Америку, так как высокая сопка, у подошвы который приютился поселок Провидения, создает мертвое пространство и не пропускает радиоволны), как вдруг появился слабый сигнал – Хомутов настроился – Гавайские острова и новый коллега – женщина. Госпожа Джемс была настолько рада связи с советской арктической зоной, что в конце сеанса вместо принятого у радиолюбителей пожелания хорошего эфира отстучала «88», что означает в переводе «крепко целую». Ну что мог ответить ей Иван Никитович в эту предновогоднюю ночь, чтобы не уронить достоинство радиста, полярника и мужчины? Он нажал на ключ – «88-с» – «крепко целую многократно». «А как на подобные связи реагирует супруга?» – интересуюсь я. – «Да у меня этих связей…» – при этом он достает со шкафа огромные альбомы, в которых собраны открытки, подтверждающие его связь с радиолюбителями других стран. И с кем он только ни говорил! Антарктида – его любимый клиент. Дальние связи – самая сильная сторона его «слабости». Абсолютно все советские полярные станции – Мирный, Восток, Комсомольская, Лазаревская, даже санно-тракторный поезд, американская земля Берга, французская Тер Адели, Маршальские острова, земля Скотта, остров Макуори, все острова Австралии и Новая Зеландия, Гренландия, Панамский канал, Финляндия… Я тщетно пытался назвать ему страну, с которой он не был бы связан.

«Вот получаю я эти карточки, – поглаживая бороду, задумчиво говорит Иван Никитович, – они тоже получают мою карточку. А что они знают обо мне, о моем родном Провидения, о нашей Чукотке? Многое ли можно сказать на сухом языке радиолюбительского кода – точки – тире – точки – „Как зовут? Какая погода? Как меня слышите?“ А я уж почти сорок лет на Севере», и он рассказал мне о себе…

Молоденьким парнишкой с самодельным передатчиком сбежал Иван Никитович из дому в заполярный порт Игарку. Искал золото на Таймыре, зимовал на полярных станциях, замерзал на островах Ледовитого океана, строил «полярку» на чукотской реке Амгуэма и мысе Наварина в Беринговом море… Он первым в стране передал радостную весть об открытии геологами крупнейших месторождений олова на Чукотке, его «точки – тире – точки» звучали в эфире во время спасения челюскинцев… Потом война. Он встретил ее тоже с ключом в руках. Его ключ, уже известного в то время время радиста-полярника, очень помог связистам во время войны – кодированные данные, передаваемые им с маяка в эфир, позволяли советским и союзническим судам в сильнейший шторм и туман благополучно проходить самые опасные места Берингова моря…

Жаль, что любительский код имеет такое ограниченное количество знаков. Иван Хомутов многое мог бы рассказать. Ведь он исходил пешком и изъездил на собаках весь Север. Но Провидения – его самый любимый поселок. Он влюблен в эту очаровательную бухте в Беринговом море с ее величественными скалами-воротами, множеством ответвлений и своеобразными северными красками. Он любит этот большой порт, куда обычно заходят и возвращаются суда, идущие в далекую Арктику. Он любит смотреть, как пополняют запасы топлива и воды караваны, как устраняются повреждения, полученные в тяжелых схватках с северными льдами, грузят новую бортовую технику, самоходные баржи, тракторы, вездеходы, контейнеры и грейферы (погрузчик с грузозахватывающим механизмом. – Ред.) для Чукотки.

Здесь каждая сопка – легенда, каждое здание – история. Сама жизнь здесь – это подвиг людей, покоряющих суровый Север. Здесь вечная мерзлота, здесь почти нет растительности, сюда неделями не приходит почта, потому что бывают такие пурги, что люди не могут даже ходить на работу и в магазин. Двухэтажные дома заносит снегом до крыш, и жителям приходится откапываться. Но не было еще в Провидения такой пурги, которая бы остановила «точки – тире – точки» Ивана Хомутова.

«Эх, если бы можно было на ключе рассказывать моим иностранным друзьям все так, как мы рассказываем друг другу при встрече. Ведь я помню эти места, когда здесь была лишь пара яранг, когда тут шамана-то путного не было. А теперь – современные пятиэтажные дома со всеми удобствами, радио, телефон, скоро телевизор будем смотреть будем.

Первый на Севере дом с лучистым отоплением построили. На вид обыкновенный 4-этажный дом, но в просторных квартирах здания нет привычных батарей под подоконниками. На улице мороз, пурга, а тут тепло – хоть босиком ходи. Этот пока что опытный дом для Севера построили из пустотных панелей, которые сейчас широко используются в строительстве. Конструкция дома такова, что горячий воздух гонится по отверстиям в панелях, проходит в полу, в стенах и потолке, отдавая все свое тепло помещению. Ну разве расскажешь об этом в минутной встрече в эфире? А о нашей музыкальной школе, широкоэкранном кинотеатре, кафе, ателье мод? А что уж говорить о чаплинских горячих источниках, в которых можно купаться в любые морозы», – старый полярник увлеченно рассказывает мне о своих друзьях – первопроходцах в освоении Крайнего Севера.

Перед глазами проходит галерея отважных неунывающих парней, весельчаков, острословов, больших оригиналов с самыми разнообразными странностями. Хомутов выдвигает ящик письменного стола и протягивает мне свою открытку, какие он рассылает в подтверждение радиосвязи с другими коротковолновиками мира. Во льдах Арктики изображен атомный ледокол «Ленин». В левом углу – сидящий добродушный белый медведь.

«Это вам, на память, – протягивает он мне карточку. – Кстати, вы не заметили, что медведь улыбается?» Только тут я заметил, что добродушное выражение на морде царя арктических полей действительно очень похоже на улыбку. «Вы знаете, над чем он смеется? О, это интересная история. Над ней смеялся в свое время весь Север.

Рассказывают, был на одной „полярке“ чудак. Что ни день, то новые номера откалывал. И была у него одна большая слабость, которой на Севере многие страдают, – не любил он белье стирать. Дело это понятное, на Севере воду изо льда топят, а чтобы натопить ведро воды, надо полдня поработать. Так вот, придумал он способ смены постельного белья без стирки. Купил огромный рулон белого полотна, положил в изголовье и приготовился зимовать. Пройдет неделя – помоется, протянет „простынь“ на одну длину кровати – и до следующей бани. К концу года в ногах у него уже красовался рулон грязной „простыни“, а в изголовье осталась всего на одну-две заправки. Прилетает самолет. Выгружают продовольствие, аппаратуру, медикаменты. „А новый рулон?“ – „Рационализатор“» жалобно заглядывает в глаза пилоту. – „Не уместился твой рулон, друг. Весной забросим, обязательно“. Вечером помывшись, наш вечно неунывающий полярник переложил грязный рулон снова в изголовье, перевернул его наизнанку и, сказав: „Ну что ж, с Новым годом!“, сделал первую протяжку».

Распрощавшись с гостеприимным хозяином, я вышел на улицу. Была на редкость хорошая для Провидения погода. В небе горели звезды далеких планет. Из окна Хомутова лился мягкий свет. Сейчас он снимет пиджак, повесит его на стул, поставит перед собой чай с вареньем. Потом включит самодельную аппаратуру, настроит антенну, проверит диполь, наденет наушники. Натруженные руки старого полярника лягут на ключ, и он потеряется в его ладонях. Через несколько минут в эфир полетят его позывные – «Всем, всем, вызывает Хомутов, Советский Союз».

Жаль, что так мало знаков в радиолюбительском коде. Старший инженер провиденской гидробазы Иван Хомутов мог бы много рассказать людям Земли.

Именно сейчас, вспоминая с трудом по крупицам эпизоды из моей магаданской жизни, у меня перед глазами встает Борис Черкасов – мой сосед по рабочему столу в политпубликациях. Он был намного старше меня – студентом с первого курса ушел на фронт, а по возращении поступил в МГИМО (ныне дипломатическая академия) и, по рассказам старших товарищей, вплоть до окончания этого по сей день, пожалуй, самого престижного вуза страны ходил в армейской гимнастерке с орденскими планками. Так вот, Борис мне как-то сказал: «Федя, если хочешь быть настоящим репортером, обязательно заведи дневник. Не обязательно записывать все события подробно, но оставлять краткие замечания типа «что, где, когда» – делай обязательно. Поверь мне, лет через 20–30 ты забудешь, что делал сегодня, с кем был. А вот короткие пометки в дневнике мигом освежат твою память». Как же он был прав! К сожалению, я начал вести такие записные книжки лишь после ухода на пенсию во время поездок с Рахмановым по Европе.

Сейчас, когда я вспоминаю мою работу в Магадане, в голову почему-то лезут всякие смешные истории, которые сопровождали меня постоянно. А хотелось бы что-нибудь по-серьезнее. Поэтому вместо воспоминаний дам волю моим материалам, опубликованным за рубежом. Хочу сразу заметить, что я пытался избегать литературно-языковых излишеств – все равно переводчик «подсушит». А также избегал пропаганды в лоб, пытаясь делать ее завуалированной. Ну, и как можно реже употребляли слово «партия», показывая тем самым, что АПН дает объективный, непредвзятый взгляд на окружающую нас жизнь. И, пожалуй, самое главное – все мои материалы 60–70-х годов ХХ века изобилуют ценами того времени.

А ведь тогда средняя зарплата в Москве едва превышала 100 рублей. На Севере она была с учетом коэффициентов в два-три раза выше. Поэтому пенсия моей тещи в 80 рублей в то время намного предпочтительнее моей сегодняшней в 15 тысяч.

У Виктора Маргаритто, фотографа и мастера на все руки из Сусумана, я бывал довольно часто, как и он у меня в Магадане. Мне, бóльшую часть моей фотографической жизни снимавшему на самодельные камеры, было особенно интересно знакомиться с его выдумками в области фотографической техники. Когда я увидел у него фотографии размером 1×1,5 м, то с удивлением спросил: «Где печатал?» – «Пойдем, покажу». В большой комнате на стене, где обычно висят ковры, было пусто. Под потолком подвешен какой-то рулон с прорезью внизу, из которой торчит кусочек бумаги. Справа и слева вертикальные трубки, а внизу большой слегка наклоненный желоб. «Смотри», – сказал он и погасил свет. Еще щелчок, и в комнате зажигается красно-оранжевый свет. Напротив стены с желобом поставил диапроектор и вложил негатив. Ловким движением руки вытянул из желоба полтора метра бумаги и закрепил его на дне желоба. Включил проектор, и на стене появилось изображение. Отсчитав нужную выдержку, он погасил проектор. «Теперь смотри – самое главное» – зажужжал моторчик, и по стене ровным слоем потек проявитель. В конце желоба он попадал канистру, которая постепенно наполнялась. Витя кое-где массировал ладонью места, которые хотел особенно выделить. Когда появилось изображение необходимого качества, он выключил проявитель, и включилась проточная вода, уходившая в туалет. Затем снова щелчок, и уже из другой емкости по стене потек закрепитель. Пара минут, и снова вода. «Все, – сказал Витя. – Больше кина не будет» и включил свет. Я был ошарашен! Ну что тут сказать? – колымский Кулибин, да и только!

Потом мы стали смотреть его фотографии. Одна из них меня заинтересовала – щупленький человек в очках держал на ладони кисть винограда, но на заднем плане виднелось заиндевелое окно и видны были сугробы. «А это кто?» – поинтересовался я. «А это отец колымского винограда – Николай Гутыдзе, грузин. Давно уже здесь». Мне не нужно было ничего больше рассказывать. Я уже знал – это то, что мне нужно… Прежде чем ехать к нему в поселок колымских шахтеров Мяунджу, где находилась крупнейшая на Колыме ТЭС, я навел справки о нем. Николай Георгиевич Гутыдзе был у себя в Грузии в местечке Чаква под Батуми известным виноградарем. Выращивал виноград, делал вино. И надо же было случиться неурожаю… Суд над ним был коротким – умышленное вредительство, и дорога в лагерь на Колыму ему была уже открыта.