Глава 10

Даешь Магадан. 1967–1971

Мое открытие Северо-Востока страны

В начале июля 1967 года мне торжественно вручили удостоверение собкора по Северо-Востоку РСФСР (красная кожаная книжечка с золотым тиснением). Перед самым отправлением в Магадан меня вызвал к себе Норман Михайлович: «Хочу тебе немного помочь. Сходи на Лубянку, в редакцию журнала „Пограничник“. В регионе, где сплошь да рядом нужны всевозможные пропуска и допуски, удостоверение спецкора органа политуправления войск КГБ не повредит. Я уже обо всем договорился. А в Магадане зайди к Михаилу Ивановичу Комарову в тамошнее управление и скажи, что ты мой ученик. Я очень надеюсь, что ты меня не подведешь».

Оставив в Москве жену с двухгодовалым сыном, я на поезде (!) отправился в Магадан. Доехал, правда, только до Иркутска, пообщался там с моими новыми коллегами по Сибирскому региону и уже на самолете прибыл в Магадан.

В аэропорту меня встречал мой фотокор Борис Коробейников. Он был старше меня, старожилом Магадана и сразу же взял меня в оборот. Поскольку квартира моя еще не была подготовлена, предложил отказаться от гостиницы и пожить пока у него в двухкомнатной квартире прямо напротив обкома партии, на ул. Горького, в доме, где находился магазин «Алмаз». На том и порешили.

Обычно, прибывая в незнакомый город, я первым делом совершал длительную прогулку по городу с обязательным посещением краеведческого музея, чтобы иметь уже какое-то представление о новом месте. Не был исключением и Магадан. Я целый день бродил по городу – от реки Магаданка до Нагаевской бухты. Заходил в магазины. Особенно меня поразил богатый выбор продовольственных товаров. Молочные продукты – молоко (правда, порошковое), сметана, кефир, ацидофелин, ряженка, простокваша; мясо – китайская свинина и австралийская баранина; пиво – «Магаданское», «Московское», «Жигулевское», «Ейское», «Мартовское» темное, «Рижское». Насчет рыбы и икры я уж не говорю.

После полупустых полок Москвы (о регионах я уже молчу) – просто рай!

На следующий день пошел в обком партии, представляться. Принял меня секретарь по идеологии Каштанов с распростертыми объятиями: «Наконец-то из Москвы достойного человека прислали. Думаю, сработаемся».

Но все пошло не по его сценарию.

«Мы прикрепим вас к нашему обкомовскому буфету. У нас всегда натуральное молоко есть». – «Нет, спасибо. Я вчера обошел многие магазины – в городе есть все, чтобы достойно жить». – «Хорошо. Вам для выполнения вашей работы положена машина с водителем». – «Спасибо, не надо. Я прошелся вчера по городу – весь город обошел за полдня». – «Но вы будете работать не только в самом Магадане». – «Я договорюсь с транспортным управлением Северовостозолота на право транзитного проезда в машинах, следующих по колымским трассам. Заодно узнаю от водителей все новости региона». – «Есть возможность прикрепить вас к нашей спецполиклинике». – «Мне 33 года. Я спортсмен, и вообще я приехал не болеть. А если что, пойду в поликлинику на общих основаниях».

Каштанов был явно обескуражен.

«Но на партучет, я надеюсь, вы встанете у нас?» – «Нет. По Уставу АПН мы организация общественная, и я не хотел бы чувствовать на себе давление обкома партии. Я встану на учет в одном из институтов. Я, безусловно, буду с вами советоваться, и мне зачастую понадобится помощь обкома, но на учет я у вас не встану».

Мы пожали друг другу руку, но он был явно недоволен встречей. На следующий день весь магаданский журналистский бомонд уже знал о моем визите в Магаданский обком партии.

Ни в коем случае не хочу сказать, что у меня изначально сложились натянутые отношения с обкомом партии. Наоборот – спустя несколько дней меня по-отцовски тепло принял первый секретарь обкома Павел Яковлевич Афанасьев (за точность имени и отчества не ручаюсь, прошло ведь уже полвека!). Расспрашивал о семье, о родителях, о моих интересах. Его манеры у меня никак не укладывались в понятие Первого секретаря обкома. Это был на редкость мягкий и интеллигентный человек. Поскольку я жил в доме напротив обкома, то, естественно, часто сталкивался с ним на улице. Тогда он просто брал меня под руку, и мы шли гулять в парке около универмага. Именно он лично представил меня сотрудникам отдела печати и идеологии Ивану Гарающенко и Ирине Осмоловской. С Иваном я нашел быстро общий язык, тем более, что незадолго до моего приезда закончил книгу о моем соседе по квартире Александле Борисовиче Левитине «Прописан на Колыме». А с Ириной Осмоловской мы даже дружили семьями в Магадане, а затем и в Москве. И это несмотря на то, что, по определению моей жены Тамары, Ирина была стопроцентной «комунякой» и у нее на первом месте всегда стояла партия, а сын Олежка, который был на пару лет старше нашего Димки, проводил бóльшую часть времени у нас. Ведь дома у партработника Осмоловской в холодильнике всегда было шаром покати (в лучшем случае котлеты из кулинарии), а тетя Тамара кормила его сырниками со сметаной и блинчиками с вареньем. Ирина Осмоловская была талантливым, подающим большие надежды журналистом, но весь жар своего пламенного пера она отдала делу партии, писав доклады и обзорные записки для обкома партии. Уже в Москве, после развала Советского Союза она «прозрела», ударилась в религию и после долгой тяжелой болезни скончалась.

Отношения с обкомом у меня начали портиться с приходом на место Афанасьева Сергея Афанасьевича Шайдурова (Сергей Шайдуров – первый секретарь Магаданского обкома КПСС в 1968–1978 гг. – Ред.). С одной стороны – очень умный, грамотный горняк-практик, с поистине феноменальной памятью человек, который мог на совещании без бумажки отметить добрых три десятка человек по имени и отчеству, держал в голове несчетное количество цифр и цитат. Но вот его другая сторона перечеркивала напрочь все его положительные качества. Он был злопамятным, не терпящим возражений человеком. Особенно эта черта его характера сказалась в начале 70-х, чему я лично был свидетелем.

Ни для кого в области не было секретом, что истинным хозяином в Магадане был Валентин Платонович Березин, возглавлявший «Северовостозолото» (Валентин Березин – лауреат Ленинской премии, горный инженер, выдающийся организатор и руководитель горнодобывающей промышленности Северо-Востока СССР. – Ред.). Это ущемляло самолюбивую сущность Шайдурова, и он решил свести с ним счеты при помощи прессы. Его задумкой стал фельетон на Березина, и он попытался привлечь к его написанию нас – центральных корреспондентов. Кандидатур было – на одной руке пальцы пересчитать. Я – корреспондент АПН, готовивший материалы исключительно для зарубежного читателя, отказался, сославшись на уже упомянутый мной 11-й параграф АПН. На редкость порядочный и скромный собственный корреспондент «Сельскохозяйственной газеты» (или она называлась «Сельская жизнь») Виктор Комаров сослался на то, что пишет в основном на сельские темы. Корреспонденты ТАСС Евгений Денисов и Всесоюзного радио Александр Подмогильный отпали по роду своей деятельности. Осталась только Валентина Журба («Социалистическая индустрия»), которая не просто близко знала Валентина Платоновича, но и дружила с ним. Так что в Магадане не нашлось ни одного Иуды, способного написать пасквиль на Березина. И тогда Шайдуров вызвал «варяга» – корреспондента «Известий» по Дальнему Востоку Арнольда Пушкаря. Приказ партийного руководства был выполнен в лучшей манере тех лет и опубликован в газете «Известия». Правда, напрямую Шайдуров не рискнул обвинять Березина – уж слишком большой авторитет был у этого человека. Пришлось изменить фамилию – вместо «Березин» стояла фамилия не то «Березкин», не то «Березов», но все в Магаданской области сразу поняли, о ком идет речь. У Валентина Платоновича вскоре случился инфаркт…

Многие из нас, журналистов, хорошо знавших Березина, пытались восстановить его доброе имя. Вместе с директором прииска «Ленинградский» Иосифом Марьяновским я неоднократно ходил в редакцию «Известий» в Москве, на Пушкинскую площадь – бесполезно: честь защиты мундира у известинцев оказался выше профессиональной чистоплотности. К тому же нас «успокаивали», ведь фамилии Березина в фельетоне не упоминалось.

Я очень быстро подружился не только с центральными собкорами, но и с магаданским телевидением и уже через три дня, в середине августа 1967 года уехал с телевизионщиками в свою первую командировку на прииск «Бурхала».

Три дня, проведенные на Бурхале, и особенно долгие беседы с директором прииска Владимиром Ефимовичем (вообще-то он по паспорту был Вульфом Хаймовичем) Фейгиным, прибывшим на Колыму молодым горняком по комсомольскому призыву в конце 30-х, заложили в моей душе те зерна, которые дали в дальнейшем положительные всходы, позволившие мне лучше понять и полюбить этот суровый край. Кстати, как я выяснил, основным костяком вновь организованного после ликвидации лагеря прииска, где директором назначили Владимира Ефимовича, – стали бывшие заключенные бурхалинского лагеря, где Фейгин был замполитом. Авторитет нынешнего директора и бывшего замполита лагеря был непререкаемым и честно заработанным. Старожилы рассказали мне интересный факт из жизни бывшего замполита. Как-то, обходя плац, он остановился около раздатчика хлеба. Эта процедура обычно была прерогативой вольнонаемного. Фейгину показалась пайка хлеба сомнительной. Он подошел, снял пайку с миски и перевернул ее – на обратной стороне хлебным мякишем был прикреплен маленький грузик. Взбешенный Фейгин со всего маху врезал вору плошкой в лицо. Разъяренная толпа готова была разорвать ворюгу. Но замполит остановил толпу – «Его будут судить!» Но, оказывается, судить собрались Фейгина за то, что он в присутствии заключенных поднял руку на вольнонаемного.

Когда Фейгину на суде дали слово, он был краток: «Его счастье, что я в зоне хожу без оружия – я бы пристрелил его на месте. Мы же здесь не капусту выращиваем, добываем золото, на которое потом окупаем у американцев самолеты и машины, тушенку и снаряды. И каждый грамм недоеденного заключенными хлеба – это тысячи патронов, недополученные нашей армией!» Владимира Ефимовича оправдали и освободили прямо в зале суда, а раздатчик хлеба получил по полной. Из моей первой поездки на трассу, в Бурхалу, я подготовил всего один материал – для Болгарии, о болгарских насосах, работающих на прииске. Попутно я, конечно, рассказал и о быте золотодобытчиков, а мои фотографии показали всю прелесть северной природы. Мне повезло – вечером я еще снимал осенний Бурхалинский перевал, а на следующий день уже те же места, но убеленные снегом. Кроме того, мы – Фейгин, парторг прииска Кубатьян и Наташа Мартемьянова из съемочной группы магаданского телевидения – посетили безымянную скалу, профиль которой напоминал профиль вождя революции. Прямо на месте создали комиссию и в преддверии юбилея Великой Октябрьской революции дали ей имя «Величавая».

Когда я через десять дней вернулся в Магадан, моя 3-комнатная квартира на ул. Ленина уже была готова, но мой фотокор, проживавший в своей квартире с тещей, женой и двумя детьми счел (не без основания), что мне с супругой, которая должна была прилететь со дня на день, хватит и 2-комнатной. В дальнейшем наше сотрудничество с Борисом так и не получилось. Он был по своей натуре куркулем, жил только для себя и вообще был полной противоположностью меня, воспитанного по-другому, на иных ценностях.

Главной задачей собкора АПН было не столько написание собственных материалов, сколько привлечение большого количества внештатных авторов. Моим первым автором стал Эдуард Гунченко из СВКНИИ (как сейчас помню, это был рассказ о розовой чайке), затем подключился Альберт Мифтахутдинов. Как он умел привязать материал к, казалось бы, незначительной дате той или иной страны! Его очерки публиковались от Кубы – «Венсеремос» за Полярным кругом» до Польши – «Золотые врата» Брезы». Я был почти уверен, что все это он придумал. Но как! Сколько писательской фантазии. Он часто бывал у нас дома. Обычно приходил с пивом и селедкой, которую чистил и сервировал прямо на газетке, чем приводил в ярость мою жену: «Ну что вы, как вокзальные бомжи, с газеты едите!» А как он умел молчать! Мы могли по несколько минут молча сидеть друг против друга, думая о своем. И он смотрел на селедку своими большими грустными, как у теленка, глазами, и каждый из нас думал о своем.

Мой авторский актив постепенно расширялся и со временем в него вошли такие известные магаданцы, как Диков, Леонтьев, Томирдиаро, Этлис, Сандлер, Бирюков. Даже Николай Шило и Валентин Березин, несмотря на их высокие посты, неоднократно приглашались в качестве консультантов или соавторов моих материалов (Николай Диков – советский и российский ученый-археолог, открывший палеолит на Камчатке, Чукотке и Колыме; Владилен Леонтьев – советский писатель, историк-этнограф, фольклорист, переводчик, педагог; Савелий Томирдиаро – советский палеогеограф-мерзлотовед; Мирон Этлис – врач-психиатр, ученый-исследователь, был репрессирован, общественный деятель, сопредседатель областного общества «Мемориал», известный магаданский публицист и литератор; Асир Сандлер – советский журналист, писатель, был репрессирован. Автор книг воспоминаний «Узелки на память» и «Современники ГУЛАГа» (совместно с Мироном Этлисом). Основатель историко-просветительного, правозащитного и благотворительного общества «Мемориал» в Магадане; Александр Бирюков – магаданский писатель, публицист, занимался реабилитацией репрессированных на Колыме; Николай Шило – советский и российский геолог, академик АН СССР и РАН, Герой Социалистического Труда, Лауреат Госпремии СССР. – Ред.).

Моя любовь к фотографии и некоторый опыт, полученный еще в Москве, позволяли мне довольно редко прибегать к услугам моего штатного фотокора. Да и работать одному в суровых условиях Севера было намного проще. Зато я зачастую использовал фотографии таких известных на Колыме фотографов, как Шумков, Дронов, Маргаритто.

Сразу же после возвращения из моей первой командировки на Колымскую трассу я нанес визит начальнику транспортного управления Северовостокзолота Абраму Геренштейну. Я просил дать мне удостоверение на право попутного проезда в машинах, следующих по трассам Колымы. Беседа с ним несколько затянулась, но я убедил его, что это положительно скажется на подготовке материалов о золотой кладовой страны. Уходил я с удостоверением за № 1 – синей «корочкой», в которой было сказано, что я имею право транзитного проезда на всех машинах, следующих по колымским дорогам. То есть я не имел права развернуть машину или приказать водителю ехать туда, куда мне надо было попасть, – только попутно! Впридачу к удостоверению я получил новенький полосатый гаишный жезл.

Вскоре пришло первое редакционное задание – был объявлен общеагентский конкурс на лучший материал из местного музея. Никогда бы не подумал, что одностраничная зарисовка может занять первое место в конкурсе. Но именно мой материал «Суслик, знавший мамонта» о заспиртованном ископаемом суслике, опубликованный практически во всех журналах, издаваемых по линии АПН за рубежом, был признан самым оригинальным, и я получил не только благодарность в приказе, но и премию плюс гонорар.

Перед самым началом учебного года в Магадан прилетела моя жена Тамара (сына пришлось пока оставить у тещи в Москве). С устройством на работу проблем не было. Правда, преподавать немецкий язык в школе после работы в московском вузе не было пределом ее мечтаний. Но раз надо – значит, надо.

Деньги на приобретение мебели для квартиры, которая одновременно была и корпунктом, пока еще не пришли. Из ящиков соорудил некое подобие секретера, пару табуреток и посуду предоставили Шумковы и соседи.

Раскладной диван остался мне от Коробейниковых. Жизнь налаживалась.

А мне пора было, однако, начинать осваивать Чукотку. Посмотрев на карту Магаданской области, я выбрал бухту Провидения. И тут мне впервые пригодилось удостоверение корреспондента журнала «Пограничник». Уже при первой же остановке в Анадыре проверяющий прямо на борту документы офицер-пограничник с улыбкой заметил: «Наконец-то и о нас вспомнили». Он ошибался – летел я не к погранцам, а к шипшандлеру (портовый снабженец) Герману Лазаревичу Витухновскому, известному всем по сокращению Гелави. Гелави был дядей моего коллеги по АПН Миши Брука, о котором я уже упоминал ранее и повторю еще позже. Всю войну он прослужил в СМЕРШе (служба «Смерть шпионам») и неизвестно каким образом попал в эти края. Я остановился у него, и он посоветовал мне пойти в море. «Пока погода еще позволяет. Я устрою тебя к капитану Рачкову на гидрографическое судно „Прибой“». Сказано – сделано. Уже на следующий день я был на ледокольного типа судне финской постройки. Мне даже отвели отдельную каюту. Я впервые оказался в роли моряка и не знал, что море не моя стихия. Еще стоя у пирса, я почувствовал некоторое недомогание, а когда мы вышли в море и еще не успели дойти до поселка Сиреники, началось… Была-то всего-навсего так называемая мертвая зыбь, а меня уже выворачивало наизнанку. Весь день я обнимал судовые ванты и блевал за борт. Меня отпаивали жиденьким киселем и переселили из каюты в самый конец моторного отсека как можно ниже ватерлинии. К утру я немного отошел и поднялся наверх. Судно было не узнать – оно все было покрыто толстым слоем льда. Оказывается, ночью был сильный ветер, а температура воздуха опустилась ниже нуля. Тут снова поднялся ветер, яйцеобразное судно (оно поэтому и называлось – «ледокольного типа») стало мотать из стороны в сторону. Я снова потянулся к вантам, и тут как из-под земли появился капитан Рачков в своем знаменитом синем беретике: «Вы, уважемый корреспондент, снова в обнимку с вантами! А судно вот-вот перевернется. Вы, что, не видите – крен на правый бок. А ну немедленно помогите перетащить бочки на другой борт!» Я бросился перекатывать бочки и перетаскивать ящики на другой бок. Через полчаса работа была сделана, и тут помощник капитана заметил, что ветер поменялся и крен стал в другую сторону. Пришлось всю работу делать заново. Где-то через час я уже не замечал качки, а «спасал» судно. Вечером в кают-компании вся команда «Прибоя» поздравила меня с боевым крещением, и я понял, что все эти передвижения бочек с якобы надвигающейся угрозой перевернуться – общепринятый прием лечения от морской болезни.

На следующей день, сидя в кают-компании, мы, к нашему всеобщему удивлению, услышали по радио, что в связи с окончанием сезона все суда Магаданской области встали на зимний прикол. Я тут же попросил связать меня с магаданским радио и продиктовал им небольшой репортаж о том, как в труднейших погодных условиях г/с «Прибой» доставляет в поселки Чукотки праздничные подарки, почту и все необходимое для жителей прибрежной полосы Крайнего Севера. Через пару часов с извинениями за неточность магаданское радио поздравило всех нас с праздником и пожелало счастливого возвращения в бухту Провидения.

В бухте Провидения я успел еще познакомиться с известным на весь Север радистом Иваном Хомутовым – большим шутником. Сразу родился рассказ «Дотти Джемс целует русского полярника». Практически из небольшого факта из жизни радиста мне удалось рассказать об этом уникальном поселке на краю нашей родины. К сожалению, всю пленку я использовал на «Прибое» и поэтому сфотографировать Хомутова не смог и с удовольствием взял его портрет у Бориса Коробейникова.

Сразу хочу предупредить – мои воспоминания о работе на Колыме и Чукотке в период 1967–1971 годов будут сопровождаться моими же материалами, написанными для зарубежных изданий АПН. Вы сможете познакомиться с тем, как в то время жили здесь северяне, какие у них были в то время проблемы, во что они верили и с чем это можно сравнить сегодня. Возможно, некоторые иллюзии были и за прошедшие годы (а прошло с момента моего отъезда из Магадана уже почти 45 лет!) безвозвратно утрачены. Что касается самого языка и стиля написания материалов, то это специфика работы журналиста, пишущего под перевод – словоблудие и красный слог здесь ни к чему: все равно при переводе все снивелируется.

Итак, один первых моих материалов в новом качестве корреспондента АПН в Магадане был об Иване Хомутове.