Глава 18

В гостях у Джека Лондона

Мое открытие Северо-Востока страны

Джека Лондона – так называется крупнейшее на Колыме высокогорное озеро. Его длина 12 км, ширина – 4 км. Окруженное непокоренными вершинами и нетронутой тайгой, оно стало туристической Меккой Магаданской области.

Сейчас уже трудно достоверно узнать, кто дал этому сказочно красивому озеру имя американского писателя, на произведениях которого не одно поколение воспитывало в себе мужество и стойкость, честность и преданность дружбе. И неслучайно особенно популярны были и остаются произведения Джека Лондона у геологов – людей, покоряющих «белое безмолвие», совершающих подобно героям Лондона длительные изнурительные маршруты, знающих радость встреч и горесть разлук, умеющих скупо восхищаться неповторимой красотой северных пейзажей.

В начале 30-х годов прошлого столетия в районе безымянного озера работали геологи. В свободное время, удобно усевшись на плоту, они частенько катались по озеру и в который раз перечитывали вслух небольшой томик с северными рассказами Джека Лондона. «Хорошо бы назвать в честь писателя какое-нибудь колымское озеро» – подал кто-то мысль… Неловкое движение одного из геологов, и книжка, выскользнув из рук, упала в воду. Это происшествие, как гласит легенда, и натолкнула геологов на мысль дать имя Джека Лондона этому озеру.

От районного центра, поселка Ягодное, до озера по спидометру 62 км. С первого раза, в августе 1968 года, добраться туда мне не удалось – уже за десяток километров от озера нас встретил непроглядный туман. И вот спустя год – в июле 1969-го – вторая попытка.

Погода такая, что старожилы давно не помнили, – ярчайшее солнце и безоблачное небо. Радость наша была преждевременной – на 41-м км трассы машина не смогла двигаться дальше. Огромные валуны, оставшиеся после весенних оползней, и не сошедшая, несмотря на палящее солнце и 23-градусную жару, наледь преграждают дорогу. Выход один – идти пешком. Дорога едва заметно тянется вверх. Мой гид, основатель местного туристического клуба «Абориген» Петер Демант успокаивает, что обратно дорога пойдет вниз, и это будет через неделю очень кстати. У каждого из нас за плечами 30-килограммовые рюкзаки. Со стороны мы больше похожи на вьючных животных. Чего только мы не тащим с собой – палатку, спальные мешки, веревки, ведра, еды на месяц («Идешь на неделю – бери на месяц» – говорят таежники). Одна только аппаратура и пленки весят 15 кг. А тут еще комары! Они едят поедом, лезут в рот, глаза и уши. Химия бессильна! Действительно уж, желающий встретиться с Джеком Лондоном, должен принять муки адовы.

Озеро открывается сразу. Сверху оно похоже на причудливый язык от старого башмака с дырками-островками. Далеко-далеко сквозь вечернюю синеву видны горы Колымского хребта. Справа – наивысшая точка Магаданской области пик Абориген (2586 метров). Наш трудный путь к озеру был вознагражден – Абориген очень редко бывает открытым. И, казалось, не было утомительного пути, не ели комары, не урчал голодный желудок. Быстро спустившись к озеру, мы разбили палатку, попили чайку и принялись за работу, памятуя, что колымская погода в любой момент может преподнести сюрприз. Вечернее солнце ласково поглаживало суровые скалы, отражало в нетронутой водной глади болотистые с пестрым мхом берега озера. Помня рассказы Петера о холодной суровости озера в непогоду – не терял времени даром. Надвигающиеся белые колымские ночи все больше возбуждали фотографический азарт.

Несмотря на температуру воздуха +23 градуса, озеро местами еще не освободилось ото льда, а мои прогулки по кромке льда в поисках выгодного ракурса неоднократно заканчивались плачевно… Усеянные валунами ледникового периода берега изобилуют отмелями, которые вдруг неожиданно исчезают, и скорее ощущаешь, чем видишь, глубокие мрачные впадины. Глубина озера местами достигает 60 метров. В таких местах озеро производит жуткое впечатление. Темно-зеленая вода кажется безжизненной. Зато на отмелях дно просматривается на многие метры. Видны разноцветные камни, водоросли, стайки хариусов, не боящихся людей.

Солнце садится медленно, окрашивая заснеженные горы и лед озера в розовый свет. Словно маленькие дельфины, выпрыгивают из воды хариусы. Своеобразная игра рыбешек послужила названием соседствующему с Джеком Лондоном озеру Танцующих Хариусов. В ближайшие дни мне предстояло познакомиться со всей системой озер и проток Джека Лондона. Их названия – плод фантазии геологов – Анемон, Мечта, Чайка, Неведомое, Пурга, Верность… Всего около 20 озер, плавно переходящих из одного в другое, под одним общим понятием «Озеро Джека Лондона». На следующее утро наш путь лежал в дальний конец озера, именуемого Зелеевские озера. Сейчас здесь тихо и почти безлюдно – только два рыбака-любителя, приехавшие из города провести свой отпуск на лоне природы, напоминают о цивилизации. Быт их прост и романтичен – небольшой рубленый домик (скорее шалаш), рыболовные снасти да лодка.

А во времена Второй мировой войны в этом конце озера находилась советско-американская наблюдательная метеостанция. Советские и американские специалисты вели метеорологические наблюдения и сообщали данные в центр. Точные сведения о состоянии погоды в районе Колымского нагорья были крайне необходимы для летчиков, перегонявших самолеты с Аляски. После войны, в 1948 году, на одном из многочисленных островов озера была создана постоянная метеостанция Магаданского управления метеослужбы. Целый день я посвятил знакомству со станцией – ее обитателями, аппаратурой, тонкостями, казалось бы, нехитрой работы. Дома, включая радио или телевизор, мы слышим привычные слова «Сегодня в Магадане температура воздуха…» Далее следуют скупые сведения о том, что ждет нас в ближайшие дни. И ведь мало кто из нас задумывался над тем, что, чтобы самолет шел по правильному курсу и вовремя прибыл в пункт назначения, чтобы моряки не попали в шторм, а воскресная вылазка по грибы не была омрачена неожиданным дождем, по всей стране разбросаны эти рядовые армии погоды. Жизнь на станции сродни службе в армии – жесткий распорядок дня. Строго по графику в любую погоду проводятся метеорологические, гидрографические и аэрологические наблюдения. Определяются уровень воды, ее температура, температура воздуха, атмосферное давление, видимость, скорость и направление ветра. Все мыслимые и немыслимые собираемые по специальному международному синоптическому коду данные передаются в метеоцентр, где они обобщаются и на их основании выдается прогноз погоды.

Свыше 200 км прошли мы с Петером по окрестностям озера Джека Лондона. Наши лица покрылись бронзовым загаром, ремни на брюках пришлось затянуть на три дырки туже. Рюкзаки стали легче, и обратный путь казался короче. Солнце клонилось к горизонту. На флагштоке метеостанции в нашу честь подняли, словно на корабле, разноцветные флажки. В воздух взвилась ракета.

Мы долго всматривались в воду и обнаружили зеленый чехол штатива с блестящей никелированной головкой. Он висел на скальном носике на глубине не менее восьми метров, над гораздо более глубокой пропастью. Мужики думали-гадали, советовались, а ветер задувал, лед начал затягивать поверхность воды… И я решился:

– Чушь все это! Какие там кошки или магниты – нырять надо!

Они поглядели друг на друга. Лицо Редлиха стало кислее лимона.

– Вижу, ни у кого нет особой охоты нырять. Что же – придется мне.

Они облегченно вздохнули и повеселели.

Я сбросил одежду, остался лишь в нижнем белье и, взяв руку камень, который служил в лодке якорем, прыгнул за борт. Потом на станции узнал температуру воды – четыре градуса! Ощущение – будто попал прямо в пекло: вода обожгла тело, перехватило дыхание. Видимость, наверное, метров 15 – как на воздухе! Но первая мысль, что больше не могу: жгучий холод, нестерпимое давление и боль в ушах. Однако отпустить камень, который тянул меня вниз, не хотел – знал, знал, что нырнуть вторично сил не будет, – и я впился глазами в светлое пятно: никелированная головка штатива блестела, как фонарь. Вот уже передо мною! Я вцепился в штатив мертвой хваткой и выпустил камень – давление толкнуло меня наверх, я выскочил из воды по пояс. С криком «ура!» кинул проклятый штатив в лодку, меня схватили три пары рук и перетянули через борт.

…На меня набросили большой тулуп… На острове мне налили стакан спирта, я его опрокинул, даже не поморщась, затолкали в мощный кукуль – спальный мешок из двойного меха, в котором можно ночевать на самом сильном морозе. Я отоспался в нем, и у меня даже не появился насморк – всегда замечал, что человеку, если он сыт, выспался и не устал, холод не страшен…

В другой раз мы отправились на моторке к Неведомому. Жена начальника станции, казашка Багтала, сидела за рулем с сыном Русланом, лет восьми. Редлих бродил по кромке льда, чтобы нас сфотографировать, и неожиданно провалился. Я схватил «лейку» на шее, которую у него взял, а он, поднимая другую камеру над головой, по горло в воде с шугой, закричал:

– Диафрагму восемь ставь! И солнечную бленду!. . Диафрагма восемь!

Вот это был энтузиаст! Мы долго смеялись…

Во время нашего посещения озера и его окрестностей я узнал о Петере Деманте всю его нелегкую жизненную историю.

Он родился в 1917 году в столице Тироля городе Инсбруке. Его отец Зигмунд Демант был офицером генерального штаба австрийской кайзеровской армии. Во время 1-й мировой войны попал в русский плен, но бежал из лагеря. Добрался до Китая, а оттуда на перекладных в Скандинавию и затем в родной Инсбрук. После поражения австрийцев в Первой мировой Австрии было запрещено иметь свои вооруженные силы, а никакой гражданской профессии у Деманта-старшего не было. Поэтому он с семьей снялся с насиженного места и завербовался в румынскую армию. Поселились в Черновцах, которые с незапамятных времен считались окраиной австро-венгерской империи. В городе была большая немецкоговорящая колония, в школах шло обучение на немецком языке. После окончания гимназии Петер получал высшее образование в Германии (технический университет в Аахене) и Праге. А в 1939 году румынская Буковина перешла к Советскому Союзу. Найти работу молодому Петеру с превосходным образованием, знанием 8 иностранных языков в Черновцах было непросто, и он устроился на работу в краеведческий музей.Но тут выяснилось, что молодой Петер Демант в свое время был призван в румынскую армию и даже получил специализацию шифровальщика. Этого оказалось достаточным, чтобы его признали шпионом сразу трех стран, и он получил свой первый срок. Отбывал он его на соляных рудниках в Сибири.

Памятуя побег своего отца из русского плена, Петер тоже совершил побег и двинулся в сторону Китая. И надо же было так случиться, что на одном из полустанков он вышел из вагона за кипяточком и нос к носу столкнулся со своим лагерным вохром. Теперь он уже получил по полной с отбыванием наказания на Колыме. Свои колымские воспоминания он оставил в романе «Зекамерон ХХ века» – одном из лучших литературных памятников сталинской лагерной эпохе. И если у Шаламова все его произведения на лагерную тему пронизаны злобой и описанием страданий заключенных (хотя, как мне известно из достоверных источников, сам Шаламов бóльшую часть лагерного срока работал истопником и санитаром в больнице, но его таланта было достаточно, чтобы правдиво описать быт заключенных), то Демант описывает лагерь с некоторой иронией, чем скорее напоминает Ярослава Гашека с его Швейком.

Десять дней на Джеке пролетели незаметно. Остатки провианта, а их осталось еще на пару недель безбедного проживания на озере, мы отдали сотрудникам метеостанции, чему те были несказанно рады и отблагодарили нас парой мешков вяленого хариуса.

Вскоре реабилитированный Петер Зигмундович улетел в Москву. Там он женился. И тут я не могу удержаться, чтобы не познакомить вас с его избранницей. Ирина Петровна Вечная – дочь известного военачальника, генерал-лейтенанта Петра Вечного, долгое время работавшего в самом близком окружении Сталина. Журналистка. 3-комнатная квартира, куда он, бывший зэк, переехал, – на площади у Тишинского рынка. Поговаривают, что раньше в ней жил сам маршал Жуков. Как свела этих двух людей судьба – не знаю. Жили они дружно, я частенько бывал у них дома. Он писал свои романы, она их редактировала. Те, кто читал романы Петера, могут согласиться – слог великолепный. Поскольку русский язык был все-таки у Петера не родным, профессиональная рука Ирины-редактора чувствовалась, за что ей большое спасибо.

Свои литературные произведения он подписывал исключительно псевдонимом Вернон Кресс. Черная кошка пробежала между нами, когда Петер уже тяжелобольным лежал в больнице. Ирина попросила меня перевести ей письма, которые пришли в адрес Петера от его старых знакомых женщин из Германии, Австрии и Франции (им в то время уже было тоже далеко за 80). На ее просьбу перевести ей письма, адресованные ее мужу, я в довольно резкой форме возразил: «Никогда не читал чужие письма и читать не буду, тем более жене». – «Ты плохой друг!» – «Нет, я хороший друг, поэтому и не буду». В конце концов я все-таки мельком пробежал письма и вкратце пересказал основные моменты посланий – где-то была выставка, кто-то из знакомых умер и т. п. После этого Ирина мне больше не звонила. Через некоторое время Петер умер, а она даже не поставила меня в известность о его кончине. Узнал я о его смерти спустя полгода.

А теперь самое главное – похоронен бывший политзаключенный Петер Зигмундович Демант на Новодевичьем кладбище (в самом начале справа от входа) в могиле генерал-лейтенанта П. П. Вечного.

На его табличке указано: «Петр Зигмундович Демант. Писатель, путешественник, историк». И скромный портретик, обернутый в целлофан.

Вся его жизнь – трагикомедия. Что до меня, так я бы похоронил его на родине в Инсбруке, почетным гражданином которого его сделали в конце 70-х, или на Колыме, закалившей его и сделавшей большим русским писателем.