Глава 54

«Лейка» на Колыме

2017, 2018... Продолжаю писать

Мой фотоаппарат «Лейка-5» был завистью всех фотографов Магадана. История ее появления у меня и некоторые приключения с ней весьма интересны.

Когда мой знакомый фирмач из Австрии Лео Маше узнал, что уезжаю в Магадан собкором АПН, он несколько удивился моему решению добровольно податься в края, «не столь отдаленные», как тогда принято было называть Колыму, и поведал мне свою историю.

Он, оказывается, был сыном Льва Борисовича Суницы – старого большевика ленинской гвардии, одним из создателей компартии Австрии, организатором высшего образования в Советской Союзе. Арестовали его в 1935 году, когда он уже был профессором высшей школы коммунистического движения. В 1939 году его сослали на Колыму. Из редких писем, что приходили в Москву, было ясно, что он не в лагере, а работает маркшейдером. Последнее письмо, датированное 1943 годом, было отпечатано на машинке на тонкой пергаментной бумаге. Он красочно описывал осенний пейзаж Колымы, с радостью поведал о скором освобождении.

Передав мне копию этого письма, г-н Маше попросил меня на месте, если это будет возможно, узнать некоторые подробности участи его отца.

С этим письмом и просьбой сына Суницы я обратился в магаданское КГБ к Михаилу Ивановичу Комарову. Каково же было мое изумление, когда уже через день меня пригласили в приемную КГБ и вручили мне обширную папку. В ней лежала отснятая на кинопленку и отпечатанная история болезни Л. Б. Суницы за последний год до его отъезда на «материк» и его фотография 1943 года, сделанная незадолго до освобождения, – старик в шапке-ушанке с окладистой бородой. В истории болезни был указан диагноз: туберкулез. Его бы лечить надо было, а ему справку об освобождении в руки и на перекладных домой… Судя по всему, он умер где-то в Якутии.

Господин Лео Маше был несказанно рад добытым мною документам и в знак благодарности подарил мне свою «лейку».

Известный в то время в Москве мастер по ремонту фотоаппаратов Юрий Окуньков, поцокав языком, предложил убрать всю заводскую смазку и заменить ее графитовой пудрой. «Ты же, Федь, не в Крыму ей будешь снимать, а под минус 50. Теперь-то уж точно не замерзнет».

Поскольку на моей «лейке» не было сменной оптики, а лишь один штатный 50-миллиметровый Сумикрон 1:1,4, Окуньков выточил мне под лейковский байонет переходник и я мог использовать нашу отечественную оптику, которая имела резьбовое крепление.

Три года я с успехом снимал 35-миллиметровым широкоугольником, пока в одной из командировок не потерял его. Погоревал и забыл о нем. И вот спустя год, незадолго до моего отъезда на «материк», ко мне приходит молодой геолог и со словами «это ваш» протягивает мне мой объектив. Оказывается, он нашел его в тундре. Непонятное байонетное кольцо, навернутое на отечественный объектив, вызвало у парня интерес, и он решил найти хозяина. Приехал в Магадан и пошел в фотоклуб. Василий Шумков глянул на байонет: «Это „лейка“, а такая в Магадане есть только у Редлиха».

На этом приключения не кончились. Алюминиевый корпус объектива, пролежавшего год в болоте, покрылся мелкими раковинками и был для очистки положен в спирт, а затем высушен.Но что это? Объектив стал работать в несколько раз резче, на уровне лучших мировых объективов. Пришлось порыться в литературе, и выяснилось, что немецкие оптики стеклянные заготовки для оптических линз выставляли на длительное время (год, больше) под открытое небо, что приводило к улучшению молекулярной структуры стекла.

Моя «лейка» служила мне верой и правдой еще многие годы и прошла со мной всю Европу. Когда мы с Рахмановым были в Риме, его с увесистым Карданом 13×18 со словами «у вас профессиональная аппаратура» не пустили в Собор Св. Павла, а я свою «лейку» положил на пол, поставил на автоспуск, отошел в сторону и сделал удивительный снимок потолка купола собора.