Доведись мне когда-нибудь написать полную свою родословную – это был бы целый научный труд. Если представить себе мое генеалогическое древо, то корни его с одной стороны уйдут в Римскую империю, а с другой – в Монголию. Я тут на досуге попробовал подсчитать, сколько во мне кровей. Остановился на цифре 12. Нет, вообще-то я могу считать и дольше, но…

По папиной линии я австриец. Но такой национальности нет, как нет, по правде говоря, и русских. Нынешняя Австрия – это осколок огромной австро-венгерской империи, простиравшейся от современной Баварии и Северной Италии на западе до Львова (в те времена еще Лемберг) и Черновцов (Черновиц) на востоке Европы.

Так вот, дедушка мой Фридрих Редлих (кстати, в переводе с возвышенного литературного немецкого – «честный, добросовестный») родился в Моравии (сейчас Чехия), а бабушка, в девичестве Ирма Райнер, родом из Гайя (нынешняя Венгрия).

Папа мой родился в Вене в 1904 году в семье среднего достатка владельца небольшого деревообрабатывающего склада на окраине Вены. Рано осиротев (отец его умер, когда папе было 4 года, а мать оставила его на попечении двух бабушек в 8 лет), рос мой папочка, по словам папиной двоюродной сестры Ирмы (которой в 2016 году исполнилось 105 лет, и она пребывает в полном здравии), довольно избалованным мальчиком, умело сосущим, как тот теленок, сразу двух мамок. В жизни у него были только два увлечения – футбол и карты. В футболе он достиг больших успехов – играл в одной из известнейших команд довоенной Австрии «ФАЦ – Флоридсдорфер атлетикклуб)». А умение играть в карты (без жульничества – только за счет отличной памяти и просчета ходов противника) позволило ему безбедно жить многие предвоенные годы, будучи безработным. Он, правда, закончил бухгалтерские курсы, но толком так нигде и не поработал. В начале 30-х годов примкнул к социал-демократической партии Австрии и как отличный спортсмен даже принял участие в «Рабочей олимпиаде» в довольно военизированной дисциплине – прыжки в длину в полной выкладке (в сапогах, с рюкзаком и сумкой с гранатами). Результат 5 метров 60 см говорит сам за себя.

После участия в вооруженном восстании шутцбунда против поднимавших голову германских фашистов и их стремлений присоединить Австрию к Германии, его поражения и начавшихся преследований тысячи шутцбундовцев вынуждены были эмигрировать – кто в Америку, кто в Англию, но большинство, в том числе и мой отец, – в Советский Союз, казавшийся им тогда оплотом справедливости и светлого будущего.

Встречали их в СССР с таким же энтузиазмом и добродушием, как и пару лет позже встречали испанских беженцев после поражения республиканцев в гражданской войне против Франко. Австрийских эмигрантов разбросали по всему Советскому Союзу – кого в Харьков (на тракторный завод), некоторых в Энгельс на Волге, многих в Ленинград, а особо ценный контингент оставили в Москве. Отца моего отправили в Ленинград на Кировский завод, в отдел ОТК. Так он стал рабочим.

Тут самое время рассказать и о моей матери. Клавдия Ивановна Федотова, что называется, чисто русская. Родилась в 1912 году в городе Александрове Владимирской области (бывшая во времена Ивана Грозного Александровская слобода – резиденция царя в смутное время). Я сказал «чисто русская», хотя скуластое лицо моих бабушки и дедушки и легкая раскосость глаз наводит меня на иные выводы. Дедушка мой – Иван Егорыч Федотов – всю жизнь проработал на почте и был уважаемым мужчиной в городе. Бабушка – Варвара Константиновна – домохозяйка, как и положено было быть в те времена. 8 детей – не шуточное дело! Всех поставили на ноги, выучили. Старший сын, Василий, избрал военную профессию – участвовал в Гражданской войне, финской кампании и Великой Отечественной. Дослужился до полковника танковых войск и в зимнюю кампанию 41-го года был одним из создателей морозостойкой смазки, за что получил орден Красного Знамени. Второй мой дядя – Александр – полковник ВВС, участник Сталинградской битвы. Третий дядя – Валентин – тоже воевал, но ничем особенным не отличился, был тяжело ранен и отправлен в тыл, где впоследствии входил в руководство александровского радиозавода, выпускавшего первые советские приемники АРЗ и телевизоры.

Федор Редлих с родителями. Вена, 1947 г.

Мама моя была красивой девушкой с густыми волнистыми русыми волосам. Но главное – у нее был отменный голос, чисто русский – звонкий и сильный. Настолько сильный, что ее не брали петь в хор, ибо она перекрывала всех. Она мечтала стать актрисой. Но дедушка Иван Егорыч не жаловал актрис, считая эту профессию недостойной. Он так и сказал Клавдии: «Пойдешь в артистки – прокляну и выгоню из дома». Раньше дети слушались своих родителей, и моя мама подалась в Ленинград, поступила в стоматологический техникум и стала зубным техником-протезистом. Судя по всему, была не плохим специалистом, ибо именно она делала артисту Свердлову, сыгравшему японца в известном довоенном фильме (забыл название), накладные капы, а когда мы уже в 60-е жили в Москве и она работала в поликлинике ВВС, она делала коронки самому Юрию Гагарину и получила от него книжку с автографом, чем очень гордилась.

Федор Редлих с мамой. 1941 г.

Вместе с мамой в ленинградском стоматологическом техникуме, что в переулке на Невском напротив Пассажа (в этом здании раньше находилось кафе-кондитерская «Норд», переименованное после войны в «Север») работал друг моего отца Фриц Фукс – тоже зубной техник. Так вот он и мой папа оба ухаживали за молоденькой Клавочкой Федотовой, но Ганс Редлих победил и в августе 1934 года была сыграна свадьба. В то время отец практически еще не говорил по-русски, но усилиями моей матери так выучил русский язык, что говорил впоследствии практически без акцента, а писал настолько грамотно, что ему завидовали окружающие. В августе 1936 на свет появился я. Но об этом позже.

Папе под 60

В 1939 году перед всеми австрийцами, эмигрировавшими в Советский Союз, встал вопрос о гражданстве. Им было предложено либо после подписания мирного Договора СССР с Германией возвратиться на родину (к тому времени Австрия уже была в составе Рейха), либо принять советское гражданство. Лишь немногие легкомысленно вернулись в родные пенаты, где их ждала незавидная участь. Большинство же решили остаться в СССР, где многих ждала не менее «счастливая» участь. К счастью для моего отца и его друга Фрица, все обошлось благополучно.

Чтобы закончить эту главу, хочу сказать пару слов о друзьях – Фрице Фуксе и Гансе Редлихе. Незадолго до начала войны моя мама со мной поехала в Александров к бабушке с дедушкой, так что я чудом избежал ленинградской блокады. А вот оба друга получили сполна. Бывший зубной техник Фриц Фукс по заданию Центра стал диктором блокадного Ленинграда. Ежедневно его голос звучал из вынесенных на линию обороны рупоров. Его пламенные речи из несломленного осадой города приводили в ярость врагов. Гитлер обещал после победы первым повесить Левитана, а вторым Фукса. Кроме чисто журналистской работы, ему приходилось допрашивать пленных и даже транслировать в прямом эфире беседы с пленными солдатами, призывавшими прекратить бесчеловечную блокаду мирного города. Уже обессилевший, с опухшими от голода ногами, лежа на носилках, он вел на немецком языке знаменитый репортаж о футбольном матче из осажденного города.

Фриц был награжден медалью «За оборону Ленинграда» и по возвращении после войны в Австрию остался в журналистике. До последнего дня оставался другом нашей страны. Уже будучи тяжело больным, он завещал свое тело анатомическому музею венского университета. И перед смертью сказал: «Мне не нужна здесь никакая могила! Я умер еще там в 1943 году, и душа моя в Ленинграде».

А папа почти всю блокаду проработал на своем родном Кировском заводе. Еще до войны начал сдавать кровь, а за время блокады сдал почти 20 литров крови и одним из первых в стране получил звание «Почетный донор СССР». Незадолго до прорыва блокады его полуживого вывезли на Большую землю и отправили в филиал Кировского завода в Челябинск, где он и встретил Победу.

Войну я помню плохо.

Обыкновенная пятистенка с выгребной ямой в сенях и огромный по моим детским воспоминаниям огород, выходивший внизу к оврагу и ручью, из которого мы на коромыслах таскали в дом воду. Поначалу мы жили вчетвером: бабушка – Варвара Константиновна, дедушка – Иван Егорыч, моя мама и я. Через год после начала войны к нам подбросили еще моего двоюродного брата Вовку Плеханова, который был на год старше меня. Дедушка был милейшим, мягким человеком. Он баловал нас и, когда мы слишком много позволяли себе, снимал с гвоздя ременную плетку-нагайку в виде косички и со словами «ити машу мать» размахивал ею над головой. Лицо его было при этом настолько добрым, что мы принимали все это за игру. А бабуся была полной противоположностью дедушки – с нее бы Салтычиху писать. За любую погрешность, без малейшего предупреждения, она снимала с гвоздя плетку и охаживала нас с полной силой. Иногда доставалось и ухватом (по сей день у меня над виском вмятина). И вот однажды пришла Вовке мысль уничтожить проклятую нагайку. Мы ничего лучшего не могли придумать, как бросить ее в выгребную яму. Уже через полчаса бабушка обнаружила не только пропажу, но и место захоронения плетки – она плавала на самом верху. Мы получили в руки ковш и ведро. «Вычерпать всю яму, все отнести на огород, а плетку вымыть и повесить на место» – таков был вердикт нашей строгой бабушки. Пока мы выгребали яму и разносили все в огород, бабушка растопила русскую баню, в которой потом вымыла нас, чумазых и вонючих чертенят.

Именно благодаря «воспитанию» бабушки у меня нет понятия «любимые блюда». Случилось это в самом начале войны. Во время обеда я заикнулся, что «это я не хочу». Не хочешь – не надо. Моя миска была поставлена на широкий подоконник, а самого меня выпроводили гулять. Через пару часов со словами «я проголодался» я заявился к бабушке. «Миска твоя на подоконнике». Я сделал кислую мину и ушел прочь. Вечером все получили жареную картошку, а я свою в обед не съеденную миску… Кончилось все это тем, что ночью я незаметно подобрался к подоконнику и съел все. С тех пор в моем лексиконе отсутствует понятие «я это не люблю». И что интересно, такой же метод я, уже будучи отцом, применял и к своему сыну.

Саму войну я запомнил как чувство постоянного голода. Вкус картофельных очисток со специфическим привкусом оскомины, из которых бабушка пекла оладьи, и гарнир из вымоченной лебеды и крапивы, желудевый чай с вяленой сливой вместо сахара (правда, в конце войны появился сахарин, от которого я мочился по ночам) я отчетливо помню даже сейчас. Особенно мне запомнился день смерти дедушки осенью 1943 года. У него был рак губы, и он с трудом мог есть. Поэтому бабушка ежедневно делала специально для него омлетик из одного яйца. До меня доходил только аппетитный аромат. И когда дедушка умер, бабушка вышла из комнаты в кухню с блюдцем, на котором лежал недоеденный омлет. «Это тебе от дедушки», – сказала она. Моей радости не было предела.

На марше «Бессмертного полка» с сыном Дмитрием. 2017 г.

В конце нашей улицы Военная в здании бывшего коммерческого училища находился госпиталь, и мы, пацаны, постоянно наведывались туда и всем нашим задорным видом поднимали дух раненых. Чтобы получить какой-нибудь подарочек в виде сухарика или кусочка сахара, мы должны были выполнять всякие команды раненых солдат. По сей день помню, как я выполнял команду «ложись» и «по-пластунски вперед» поздней осенью в луже. Раненые смеялись, и мне доставляло это большое удовольствие. Дома от бабушки я получал совсем другую награду.

После Сталинградской битвы на побывку прибыл средний сын бабушки – дядя Саша. К тому времени он уже был полковником ВВС. Он привез мне и Вовке по шоколадной конфетке. Одна конфетка по велению бабушки была поровну поделена на всех, а вторую развернули и повесили под потолок на ниточке. До окончания войны мы пили чай вприглядку и лишь иногда по торжественным случаям нам разрешалось лизнуть ее. Съели мы ее лишь 9 мая 1945 года. Правда, шоколадом к тому времени она уже не пахла.

Самое незабываемое событие приключилось со мной зимой 1944-го. Мы с братом прыгали «солдатиком» с крыши в глубокий сугроб. И я решил прыгнуть «рыбкой». Результат был плачевным – я наткнулся на палку, к которой привязывают помидоры. Палка попала мне как раз в глазницу. Домой я бежал, держа на ладони глаз, который висел на ниточках. Бежать было трудно, ибо правым глазом я видел, куда бежать, а левый глаз показывал, откуда я бегу. Пришлось зажать его в ладони, чтоб не мешал смотреть. В больнице мне вправили глаз и почти месяц прикладывали желтую жидкость под названием «риванол». Год я ходил в свой первый класс в школу косым, но потом все выправилось, и сейчас, когда я рассказываю офтальмологам о моей детской травме, никто не верит в такое чудо.

И, конечно, незабываемое утро 9 мая 1945 года. Черная тарелка на стене не выключалась всю войну, и по сей день, когда раздаются позывные Совинформбюро, у меня наворачиваются слезы. В то раннее утро 9 мая из тарелки раздались давно ожидаемые всеми слова Левитана: «фашистская Германия капитулировала». Я схватил кошку Мурку, стал трясти ее – «Мурка, Мурка, война кончилась!» Мурка испуганно смотрела на меня и не реагировала. «Эх ты, Мурка, ничего-то ты не понимаешь!» Я выскочил на улицу и побежал к другу в дом напротив к Шмаковым. «Вовка, война кончилась!» Вместе с ним мы пробежались по всей нашей улице Военной, стучали в окна, будили народ и спешили поделиться этой радостной вестью.

При рождении по просьбе моего отца мне дали в честь деда имя Фридрих. Ну, кто же мог тогда, в 36-м году, подумать, что имя великого Фридриха Энгельса, друга и соратника Карла Маркса может стать нарицательным и доставить мне в детстве столько хлопот. Ведь всех Фридрихов сокращенно называют Фрицами, так что «фрицы-немцы напали на СССР», «бей фрицев», «фрицы-гансы удирали без порток» и т. п. мне приходилось с малолетства слышать постоянно. Но меня никто в родне и не звал Фрицем – только Федькой. Правда, в метриках, да и в школьном журнале я все еще проходил как Фридрих. Но к тому времени я уже умел огрызаться и зачастую на всевозможную дразню в адрес Фридриха отвечал: «А вот плохо говорить о Фридрихе Энгельсе нельзя. Я ведь не Адольф какой-то, а Фридрих».

В школу я пошел в восемь лет, еще до окончания войны. В классе ко мне подошел белобрысый паренек и заметил: «А я тебя знаю – ты со мной в одной группе в садике был». Далее он рассказал такие подробности из моей жизни, которые я скорее всего забыл бы, не напомни мне он о них. Он напомнил мне, что я носил большой черный бант в горох – что верно, то верно – моя мама мечтала о дочке и всегда надевала мне бант или завязывала волосы в косичку. Кроме того, он напомнил мне, что я пришел в садик с футбольным мячом и заявил: «Чур, я на воротах». Все правильно – мяч я привез с собой из Ленинграда. Звали этого паренька Альберт (просто Алька) Орешкин. Все свободное время я проводил у них дома – в просторной двухкомнатной квартире в самом центре города. Отец Алика, сотрудник НКВД, погиб в первые же дни войны, а его мать – Прасковья Тимофеевна (тетя Паня) была ткачихой и с утра до вечера пропадала на фабрике. О наших похождениях можно было бы написать целую книгу. Но я хочу лишь сказать, что более верного друга у меня в жизни не было – мы дружили 75 (!) лет, часто жизнь разлучала нас на год-другой, но мы снова находили друг друга.

Со временем все забыли, что я Фридрих, а уж после того, как весной 1947-го мы вернулись в Александров перед отлетом в Вену, бабушка со словами «ни в какую Австрию ты некрещеным не поедешь» отвела меня в церковь, и отец Николай из Успенского собора Александровской слободы окрестил меня в Федора, вопрос о моем имени был снят окончательно. Правда, сменить имя официально я смог только после окончания школы перед поступлением в институт. В анкете-заявлении о смене имени был вопрос «почему вы решили сменить имя?» И я с гордостью написал: «нежелание носить чуждое мне иностранное имя». В паспортном столе, правда, никто почему-то не отважился упомянуть мне о Фридрихе Энгельсе. Видимо, память о войне была еще свежа!

Окончание войны я с матерью встретил в Александрове, и буквально через неделю мы отправились на Урал в Челябинск к отцу. В то время я уже перешел во второй класс, и моя эпопея с иностранным именем окунула меня уже в который раз в атмосферу далеко не дружественную. Никого не интересовал тот факт, что мой отец – герой блокадного Ленинграда – фриц-фашист, да и только. Именно поэтому я, видимо, без особой радости вспоминаю Челябинск, где прожил всего один год. С улыбкой вспоминаю только рыбий жир, который я впервые попробовал именно в Челябинске. В отличие от большинства детей, ненавидящих рыбий жир, я просто боготворил его. Мне давали по одной столовой ложке в день для поднятия пошатнувшегося за годы войны здоровья, а саму бутылку прятали за шкафом. Я знал об этом и ночью, когда все спали, тайком отхлебывал из бутылки пару глотков, а чтобы никто не заметил этого – доливал в бутылку воды! Я был горд своей сообразительностью – никто ничего не замечал (?!). Кстати, именно в Челябинске я получил свою первую награду – медаль за отличное окончание 2-го класса. Папины друзья сделали ее на заводе. К сожалению, во время многочисленных переездов она затерялась.

Советскому правительству позарез нужны были надежные, проверенные австрийцы-коммунисты для работы в Австрии, и в конце 1946 года моего отца командируют в Вену в Управление советским имуществом в Австрии (УСИА). Он срочно вылетает в Москву и сразу же в Австрию, а я с матерью на целый год возвращаюсь в столь близкий мне и любимый Александров. Через неполный год были готовы и наши выездные документы, и я впервые приехал в Москву. Поселили нас в гостинице «Люкс», что на улице Горького (ныне Тверская) рядом с булочной Филиппова. В гостинце «Люкс» жили исключительно видные партийные деятели Коминтерна, а таких временщиков вроде меня с мамой селили в общежитии при «Люксе» (вход с переулка), где в огромной комнате было порядка 20 коек (а может, и больше). Но после александровской старенькой пятистенки с туалетом в сенях это общежитие казалось нам верхом цивилизации.

Через пару дней мы улетели на стареньком «Дугласе» в Вену – начиналась новая страница в моей жизни. Как вы понимаете, хоть я был по рождению австрийцем, но немецкого языка не знал. Ни единого слова! И тут моему отцу пришла в голову гениальная мысль – он просто отправил своего 10-летнего сына в австрийский пионерский лагерь. Можете себе представить русского парня в австрийском лагере. К моему удивлению, никто не обзывал меня «русским», в худшем случае обращались просто – «русский Фриц», без всякой злобы. И что интересно – уже через пару недель я сносно говорил по-немецки, с настоящим венским акцентом, который сохранил на всю жизнь. Больше того, во мне проснулись организаторские способности. Лагерь наш находился поблизости от монастыря, к которому прилегал обширный яблоневый сад. Никому из австрийских детей и в голову не приходила мысли воровать яблоки в монастырском саду. Но я сумел внушить всем, что яблоки, добытые тайно, имеют особый вкус и более полезны. В результате мы нанесли «визит» нашим братьям по вере. Все прошло бы незаметно, но мы слишком рано сорвали запретный плод, и меня одного из всех отвезли в монастырскую клинику с аппендицитом. Вот уж действительно – бог шельму метит. Через неделю после операции я уже ходил по палатам, давал концерты русской народной песни и даже во время богослужения в церкви был допущен к управлению мехами органа. Но мне этого было мало. Сегодняшней молодежи трудно понять, что такое голод, но мне, ребенку военного времени, постоянно хотелось есть (кстати, это чувство преследует меня до сих пор). Управляя органными мехами в церкви, я видел, как священник потчевал прихожан просвирами, и у меня текли слюнки. Я мечтал попробовать просвиру во время причастия и неустанно приставал к священнику дать ее мне.

– Ты не нашей католической веры, и я не могу дать тебе просвиру, – отфутболивал он меня.

«Не на того нарвался, дорогой падре».

Я уговорил его позвонить моему отцу в Вену и, прежде чем падре взял трубку, крикнул отцу:

Русская школа в Вене. Крайний слева – Федор Редлих, крайний справа – Франц Грибаум, толстячок в белой рубашке в последнем ряду – Эрнст Пиза

– Подтверди, что я римско-католической веры! Так надо!

Мой отец, видимо, понял ход моих мыслей, и всю последующую неделю я получал в дополнение к скудному завтраку еще довольно увесистую просвиру, очень похожую на нынешние городские булочки.

Мой шрам на животе быстро зажил. Удаленный аппендикс не мог мне больше повредить, и каждое утро я тайком от всех собирал в монастырском саду яблоки и щедро угощал ими посещавших меня друзей из лагеря, благо яблоки к тому времени уже созрели.

По возращении в Вену, а прошло уже два месяца, я бегло говорил на венском диалекте и вступил в организацию «Свободная австрийская молодежь» (точная копия нашей пионерской организации, куда входили в основном дети австрийских коммунистов). Больше всего мне нравилось распространять нашу газету «Молодая гвардия». Я торговал на улице, в трамваях, ходил по квартирам и предлагал купить, как мне казалось, самую справедливую газету в мире. Правда, в некоторых квартирах я получал по шее, и меня спускали с лестницы. Этих господ я брал на заметку, и с ними сводили счеты уже мои старшие товарищи. Уже через месяц моего распространительства я был признан лучшим газетчиком района и меня наградили голубой рубашкой с вышитым гербом молодежной организации. Но наступал сентябрь, начало учебного года, и встал вопрос, в какую же школу меня отдать – русскую или австрийскую. Не знаю, чем руководствовались мои родители, но отдали меня все-таки в русскую школу.

Русских школ в Вене было две – мужская и женская. Мужская находилась в 1-м районе недалеко от площади, где по сей день стоит памятник советским воинам-освободителям. Раньше она называлась площадь Героев, потом ей вернули первоначальное название «Шварценберг платц», но памятник с фонтаном согласно Договору австрийских и советских властей стоит по сей день. Те, кто бывал в Вене, безусловно видели этот уникальный памятник. Но большинство и не догадывается, что сам фонтан является своеобразным календарем. Дело в том, что по задумке авторов памятника 365 маленьких фонтанчика по краям фонтана символизируют дни года. 6 других струй между краем фонтана и внутренним островком символизируют семь дней недели, 12 высоких струй в центре – месяцы года, а 24 более низкие струи – это часы суток. И, наконец, 30 струй среднего островка фонтана – это дни месяца. Так что, будете следующий раз в Вене – обратите внимание на этой водный чудо-календарь. А еще слева от памятника стоит бронзовая колонка – своеобразный памятник венскому водопроводу с, пожалуй, самой чистой питьевой водой с альпийских ледников в мире. Интересная ремарка – на тыльной стороне памятника золотом выбиты слова И. Сталина о значении независимой Австрии в деле безопасности Европы. Так вот, после разоблачения культа личности советское правительство вроде бы обратилось к австрийцам с просьбой убрать слова Сталина с памятника, на что австрийцы ответили: «С удовольствием, но только вместе с памятником!» Если кто будет в Вене, зайдите за памятник и посмотрите – цитата Сталина на месте. И за памятником соответствующий уход.

Школа наша находилась по адресу: улица Принца Евгения, 12 (сейчас там Олимпийский комитет Австрии). Для того чтобы попасть из советской зоны (а жили мы во 2-м районе) в нейтральный 1-й, надо было на трамвае проехать через 3-й (английскую зону), но в Вене проход из одной зоны в другую был свободным. Иногда по улицам проезжали патрульные «Виллисы», в которых сидели офицеры всех четырех стран-победителей. А у полицеских в обязательном порядке на кителе были таблички с указанием, какими языками владеет тот или иной блюститель порядка. Советских школьников легко можно было выделить из всей молодежи: во-первых, мы были одеты в темно-синюю школьную форму, а во-вторых, только русские дети уступали место в транспорте старшим, чем приводили в изумление венцев. Кстати, уступать место в транспорте старшим венские дети так и не научились.

Наш 4-й класс был весьма разношерстным. В основном это были дети офицеров, привезших свои семьи в Вену. Но были и сыны полка в выцветших гимнастерках и при медалях (они никак не хотели надевать синюю школьную форму, которая делала их детьми) – им делали скидку. Но и мы, дети войны, не лыком были шиты. Недалеко от нашей школы находился бывший арсенал и хотя там уже не было оружия, кое-чем можно было разжиться. С моим другом Францем Грибаумом (отец его воевал в Красной армии и неоднократно забрасывался с заданиями Центра по оказанию помощи к партизанам) мы частенько наведывались в заброшенный арсенал, и однажды нам повезло – нашли толовые шашки. «Фредл (так кликал меня Франц), а что, если эти шашки положить в печку? Взорвутся?» – спросил Франц. Я не знал, и мы решили проверить. Спустились на этаж ниже и положили шашки в печь. Сами поднялись в свой класс и сели на заднюю парту, хотя обычно сидели на первой. Стали ждать, когда затопят. Взрыва не было, но печка сделал «Ух!» и просела. Виновников не надо было искать долго – «а почему это Редлих и Грибаум сидят на задней парте?» Нас на три недели торжественно исключили из пионеров, куда приняли месяцем ранее. Несмотря на мелкие хулиганские выходки, я был типичным патриотом-государственником. За свою Родину мог ввязаться в любую драку. Помню, как мы «прорабатывали» одного зазнавшегося ученика нашего 4-го класса – сына большой шишки. Я даже написал стихотворение к карикатуре на него в стенгазете – «Ты кто такой? Ты знаешь? Нет. Так знай и запомни навек – такой же, как мы, рядовой ученик – советский простой человек!» Вот так, видимо, зарождалась моя журналистская карьера.

Всего в нашем классе было только четыре «австрийца» (дети австрийцев, родившиеся в СССР и приехавшие в Австрию уже после войны) – Эрнст Пиза, Гриша Турнхайм, Франц Грибаум и я.

После закрытия в 1948 году русской школы мы четверо перекочевали в самую престижную в Вене реальную гимназию «Штубенбастай», что недалеко от памятника И. Штраусу в Штадтпарке. Язык мы все уже знали, и учеба нам давалась легко. Но вот отношение к нам было неоднозначным. В гимназии в основном учились дети обеспеченных родителей, и отношение к нам («русским») было, мягко говоря, не совсем дружественным… И вот на одном из уроков труда я получаю «пульку» в щеку. Оборачиваюсь и вижу, что один из гимназистов стреляет в меня из трубочки разжеванной промокашкой. Увидел меня и злобно прошептал «русская свинья»… «Подожди, – ответил я. – На перемене поговорим». Как только прозвенел звонок, я скомандовал Францу: «Заблокируй дверь!» Сам вынул из кармана складной нож (мы, дети войны, всегда ходили с ножами) и тихо, но чтобы он слышал, прошептал: «А тебя, фашистская сволочь, я зарежу!» С этими словами я пошел на него. В классе поднялся неимоверный шум, парень этот метался между партами, а я гонялся за ним. Вдруг открылась дверь, и в пролете оказался учитель истории. «Редлих, немедленно прекратите и дайте мне нож!» Но меня уже невозможно было остановить: «Ах ты, фашистская сволочь, его защищать пришел…» Короче, через час вызвали моего отца и объявили ему, что я выдворяюсь из гимназии без права поступления в реальные училища – только в средние школы общего профиля, где учились дети из простых семей. Я был готов к выволочке от моего отца, а он обнял меня и сказал «Федя, пошли – нас здесь не понимают!» Я еще больше зауважал и полюбил моего отца. Я-то еще легко отделался. А вот мой друг Франц, решивший отомстить за меня, нет: он подошел к священнику, преподававшему закон божий, и попросил разрешения присутствовать на уроке. Падре был польщен, что «русский» проявил интерес к католической религии, и разрешил. Он даже не мог себе представить, чем все это кончится. Дело в том, что Франц принес с собой двухзарядную ракетницу, и, как только началась служба, он вынул ракетницу и произвел два выстрела – одна (красная) ракета попала в распятие, которое висело над доской, а вторая, зеленая взвилась над Веной. Франца отправили в интернат для трудных детей. Там он, правда, не задержался – избил и покалечил почти половину интерната и как неисправимый хулиган был отправлен домой. Никто не хотел связываться с «русским».

В детстве я был очень воспитанным и симпатичным мальчиком. Перед выходом в гости мама обычно усаживала меня за стол, давала кусочек хлеба, нож с вилкой и я тренировался, чтоб не опозориться перед австрийцами. Я умел произвести хорошее впечатление на окружающих, но рос законченным хулиганом. Уже в 13 лет с моим другом и соседом по дому Женей Борейко, сыном военного коменданта Вены генерала Борейко, начал выпивать в Доме офицеров, куда у него, 17-летнего парня, был свободный вход. С моими австрийскими друзьями играл на газонах в футбол, а когда появлялась полиция, я начинал громко орать по-русски, и блюстители порядка оставляли нас в покое. Сейчас мне стыдно за эти мои выходки, но тогда я чувствовал себя представителем страны-победителя, которому все дозволено. А еще я очень любил ходить по венским развалинам (английская авиация не жалела бомб, и добрая треть Вены лежала в руинах) и отыскивать интересные вещи. По сей день у нас дома хранятся найденные в руинах кофейные чашечки и сахарница из китайского фарфора. Кроме того, я усердно собирал цветной металлолом, иногда даже свинчивал ручки с входных дверей соседних домов и сдавал их в английской зоне… Думаю, не я один был таким в то время. Но могу и кое-чем похвалиться. Как я уже упоминал, советская авиация не нанесла ни одного бомбового удара по Вене. Зато уж союзники (и в первую очередь англичане) отыгрались по полной – добрая треть Вены пострадала от авианалетов. Одна из бомб попала в крышу собора Святого Стефана. Кто бывал в Вене, видел крышу из разноцветной черепицы, на которой выложен герб Австрийской Республики (кстати, этот герб – точная копия русского герба с одной лишь разницей – у нашего герба двуглавый орел держит в лапах символы власти, а у австрийского – серп и молот и разорванные цепи). Бомба попала именно в черепичный герб, и он был полностью разрушен. В 1947 году был объявлен всенародный сбор денег на восстановление герба на крыше. Одна черепица оценивалась тогда в 10 шиллингов (на эти деньги можно было сходить в кино или купить мороженое). Каждый пожертвовавший заносился в специальную книгу с указанием его имени и фамилии, а также количества черепиц. Я не остался в стороне и внес 20 шиллингов, о чем в архивах собора должны были сохраниться соответствующие записи.

И все-таки мои добрые деяния не входили ни в какое сравнение с нескончаемыми хулиганскими выходками. Конец всему положила мама. На домашнем собрании она заявила, что здесь из меня ничего путного не получится и она уезжает со мной обратно в СССР. Надо отдать должное отцу, который с ней согласился, и летом 1950-го я с матерью прибыл к бабушке в Александров. Мои бывшие друзья по школе приняли меня как родного. Никакого «фрица» больше не было. Я рассказывал им о своих приключениях в Австрии, и они одобрительно кивали. Когда на экранах кинотеатров появился фильм «Тарзан», я, видевший все шесть или десять серий, уже заранее рассказывал им продолжение.

Только спустя два года моему отцу разрешили вернуться в Советский Союз. Одна из причин, почему он решил вернуться, помимо меня и мамы, был страх, что после ухода советских войск из Австрии он снова станет безработным. Отсюда и его знаменитая фраза: «Советский Союз – это единственная страна в мире, где можно ничего не делать и не умереть с голоду!» Как он ошибался.

Вскоре мы покинули ставший мне родным Александров и переехали в съемную комнатку в город Железнодорожный, что под Москвой. Папа устроился в редакцию иновещания в радиокомитет на должность диктора и редактора-стилиста, а я сменил уже девятую школу в моей жизни. Поезд из Железнодорожного до Москвы шел около часа, и папа успевал садиться к кому-нибудь в купе, чтобы составить компанию в карты. Как потом он мне сознался, ежедневные игры в карты в поезде приносили ему больше денег, чем работа на радио.

Летом 1953-го, после смерти Сталина, мы перебрались в Москву и сняли проходную комнату в 4-м Рощинском проезде. Но 9-й класс я заканчивал все же в Железнодорожном, куда ежедневно ездил на поезде. 9-й класс в Железнодорожном был последним школьным классом, где я учился вместе с девочками, и у меня по сей день осталось много друзей из нашего удивительно дружного класса. Почти 50 лет я дружил по-настоящему лишь с одним – Андреем Нимерницким. Его отец, как и многие в нашей стране, был поражен в правах, но я каким-то седьмым чувством понимал, что он ни в чем не виноват. Я ухитрился даже навестить Андрея во время его службы в армии (в Таллине). Андрей сделал великолепную карьеру – стал ведущим конструктором космических кораблей, но остался таким же простым и доступным товарищем, как и в 50-е годы. К сожалению, жизнь забирает у нас лучших друзей. Сегодня нет уже ни Алика, ни Андрея.

Жили мы в Москве в то время бедно, хотя мама работала зубным техником в 4-й Градской больнице, а папа продолжал вещать в передачах на Австрию и Германию о счастливой жизни в СССР. От нашего дома на 4-м Рощинском до Курского вокзала, откуда я ездил в Железнодорожный, можно было доехать на трамвае, но я предпочитал бежать наперегонки с общественным транспортом, экономя деньги. И если сначала трамвай уходил от меня, то во время остановки я его догонял. На вокзал мы приходили, что называется, ноздря в ноздрю. Вот так незаметно я увлекся бегом на длинные дистанции.

10-й класс и, соответственно, среднюю школу я уже заканчивал в престижной в то время экспериментальной школе при Академии педагогических наук № 545, что за Шуховской башней. И если класс принял меня как родного, то многие преподаватели, к моему удивлению, были антисемитами и расистами. Так что, будучи почти круглым отличником железнодорожной школы, я с трудом получил аттестат зрелости в Москве. Вопрос «куда идти учиться» для меня не стоял – конечно, в иняз – язык-то я уже знал! Отлично сдав все экзамены и удивив преподавателей безукоризненным знанием немецкого языка, я был принят на переводческий факультет Института иностранных языков имени Мориса Тореза. Не обошлось, правда, без приключений. На экзамене по географии (был такой, помимо русского, литературы и немецкого) мне попался вопрос – как можно объяснить, что земля круглая. Я не знал или запамятовал, что на море сначала появляется мачта корабля, а потом уже само судно и прочие признаки, но сдаваться – это не по мне. Сделав умное выражение лица и уставившись на молоденькую дамочку-экзаменатора, я начал: «Вы не будете отрицать, что в самом начале зарождения Вселенной наша планета была раскаленной массой?» Экзаменатор кивнула. «И что она вращалась, вы тоже знаете?» Она опять кивнула. Тогда я осмелел, взял листок бумаге и, начертив нечто вроде круга, продолжил: «При вращении мы имеем две силы, действующие на тело, – центробежные и центростремительные». Дамочка кивала, широко раскрыв глаза. «Вот под воздействием этих сил наша земля и приняла шарообразную форму». Я выдохнул. «Великолепный, исчерпывающий ответ – отлично!» Я вышел в коридор весь мокрый. Меня обступили такие же, как я, абитуриенты. «Ну ты даешь, Мюнхгаузен! Повезло тебе, что напоролся на гуманитария!» В общем, я набрал максимальное количество баллов и был принят в иняз. Начиналась новая эра в моей жизни, пожалуй, самая счастливая и запоминающаяся.

Наша альма-матер находилась на Метростроевской улице, 38 (ныне Остоженка) в старинном трехэтажном особняке. Две таблички указывали, что в этом доме жил и работал историк Соловьев, а также коротал свои годы в изгнании швейцарский коммунист Фриц Платтен. На нашем, переводческом, факультете преподавали английский, немецкий, французский, испанский и итальянский языки. Группы были небольшие – максимум 6 человек. Были еще и педагогические факультеты, и разница между нами и ними была весьма значительная – у нас стипендия уже на первом курсе была 430 руб. (на последнем курсе 640 при средней зарплате в стране 700–800 руб.), а у педагогов 200 руб. Мы не изучали психологию, зато у нас был последовательный и синхронный перевод, расширенный военный перевод, но главное – наш факультет косвенно подчинялся Министерству обороны и нас могли после окончания института призвать в армию в качестве военных переводчиков (в те годы был как раз упразднен институт военных переводчиков и нами должны были закрыть эту брешь). Кроме того, у нас на факультете не было девушек.

Уже после первых занятий мои педагоги предложили мне взяться всерьез за английский, а немецкий совершенствовать в качестве второго языка. Но моя врожденная лень, а также двухразовые тренировки по бегу заставили отказаться от столь заманчивой идеи стать полиглотом. Наш преподаватель по фонетике немецкого языка Вера Борисовна Линднер со словами «а Редлиха я освобождаю от занятий по фонетике – пусть у него останется столь милый моему уху венский акцент» дала мне кучу свободного времени. Если бы не она, мне бы стали прививать ужасное саксонское произношение. К тому же в то время я уже всерьез занимался бегом на длинные дистанции, тренировался утром и вечером, и в конце сентября 1955 года, буквально через пару недель после начала учебы в инязе, стал чемпионом института в беге на 5000 метров, а через полгода попал в ЦСКА к известному в то время тренеру, чемпиону СССР, Феодосию Карповичу Ванину (До чего же узок спортивный мир – в школе секцию легкой атлетики вел Алексей Маросанов, в инязе он же тренировал всех бегунов). Кроме того, я всерьез увлекся фотографией, стал фотокором институтской многотиражки «Советский студент» и практически в каждом номере публиковал фотографии нашей студенческой жизни. Во дворе нашего института стоял небольшой флигель, который почему-то назывался «кошкин дом». В этом домике под лестницей была оборудована фотолаборатория, где я проявлял пленки и печатал свои «шедевры». К сожалению, подшивки «Советского студента» тех лет не сохранились.

«Последний дворник Москвы». Снимок 1957 года

Самодеятельность тоже не обошла меня стороной – я пел в хоре педагогического факультета, благо у них был дефицит мужских голосов. Там же на немецком факультете был организован квартет (три девушки и я), исполнявший австрийские народные песни. Так что учебе я уделял минимум внимания, что, однако, не мешало мне быть отличником – спасала феноменальная зрительная и слуховая память. Я никогда не записывал лекции, но внимательно слушал и вникал в слова лектора. И готовился к экзаменам я по своей методике – выпивал пару-тройку бутылок пива и читал материалы с карандашом в руках, подчеркивая самые, на мой взгляд, интересные мысли. На следующий день, уже на трезвую голову, читал только подчеркнутые накануне места и шел на экзамен. Как только вытягивал экзаменационный билет и читал вопрос, садился за парту, закрывал глаза, и передо мной всплывали подчеркнутые страницы. Иногда экзаменаторы даже обыскивали меня, пытаясь найти шпаргалку, – тщетно, я был чист как ангел. Правда, эти знания оказались недолговечными. Уже через неделю-другую я вчистую забывал все, за что получал «отлично».

Из всей студенческой жизни почему-то в памяти всплывают исключительно смешные истории.

Первый курс, ребята в группе еще плохо освоили азы немецкого языка, два закадычных друга Петя Ступишин и Адик Фрайман сидят за задним столом и не слушают выступления преподавателя Маргариты Павловны, которая всего лет на 5 старше нас. «Так, Ступишин, Фрайман, опять занимаетесь посторонними разговорами! Сейчас, немедленно, без подготовки выдайте мне диалог на вольную тему или получите двойку в семестре!» Сами понимаете, задача практически не выполнимая, особенно если учесть уровень знаний первокурсников. И тут случилось чудо! Привожу этот диалог в переводе на русский:

– Ты идешь в кино? (эту фразу может произнести даже пятиклассник).

– Кто?

– Ты!

– Я?

– Да!

– Нет!

– А ты?

– Кто?

– Ты!

– Я?

– Да!

– Нет!

– Жаааль!

Маргарита Павловна сидела, раскрыв рот.

– Ну, ребята, молодцы! Отлично!

Идут занятия на военной кафедре. Полковник Бескровный ведет с нами занятия по тактике на ящике с песком. В одном углу ящика он, полковник Бескровный, выступает за белых. В другом Петя Ступишин – он за красных. У каждого по роте (или батальону – не помню). Полковник делает маневр, Петя отвечает. Часть Петиных солдат полегла. Петя предпринимает попытку обхода – опять потеря. Не проходит десяти минут, как Петя зажат со взводом своих солдат в углу ящика. «Ну, Ступишин, что будем делать?» Петя нахмурил брови, потом как заорет: «Коммунисты, за мной!» Смотрит на полковника Бескровного: «Ну, кто кого?» Полковник смущенно пожал плечами: «Сдаюсь…» Шел 1956 год.

Вообще-то наш полковник не был лишен чувства юмора (а может, это у него было врожденным качеством). Когда у одного из наших студентов заподозрили менингит, он в сердцах воскликнул: «О, это ужасная болезнь – после нее или умирают, или остаются на всю жизнь дураками! Я знаю – сам переболел в детстве». Кстати, полковник был большим чистюлей и не переносил грязной обуви. Если кто приходил в неначищенных ботинках, он давал рубль (на него можно было купить сосиску в тесте) и велел идти к чистильщику обуви, который сидел у метро. У нас же в потайном месте лежал гуталин и тряпочка…

Уж чего-чего, а смешных историй у нас было предостаточно. Уже упомянутый мной Адик Фрайман, в будущем один из лучших переводчиков и синхронистов страны, проживающий сейчас в Израиле, выкинул номер. Настала пора менять ему паспорт. Секретарша в паспортном столе милиции дает ему бланк. «Заполняйте». А он: «Я забыл очки дома», хотя было у него не только стопроцентное зрение, но и отличная физическая форма – чемпион института по спортивной гимнастике. Секретарша, заполняя бланк вместо него, спрашивает фамилию, имя, отчество (Адольф Яковлевич), день и место рождения. Доходит до графы «национальность». Он говорит «вьетнамец». Секретарша, не моргнув глазом, записала. И вот через неделю приходит Адик к начальнику паспортного стола получать паспорт, тот бегло пробегает по новенькому паспорту глазами и удивленно спрашивает: «Какой ты на… вьетнамец?» – «А что она всякие глупости спрашивает, так, что ли, не видно?» Заплатил Адик штраф 3 рубля за испорченный паспорт. Прибегает в институт и радостно кричит: «Ребята, я полчаса вьетнамцем был!»

Но больше всего запомнились перлы из лекций по политэкономии. «Мог ли простой русский рабочий до революции купить себе телевизор? Нет, не мог! А теперь может, и даже в кредит!» или «Папанинцы мужественно дрейфили на льдине». Ну, таких перлов можно приводить бесконечно.

Уже осенью 1955 года, когда мы еще толком не успели вкусить всю сладость студенческой жизни, появилось новое для нас понятие «колхоз». Те, кто жил в советское время, помнят эту пору – каждую осень всех – и студентов, и рабочих заводов, и профессуру НИИ, и даже академиков посылали на уборку колхозных урожаев. Кого на картошку, кого на капусту или морковь, но убрать все до последнего было долгом, честью и обязанностью каждого советского человека.

И вот мы, будущие переводчики, прибыли в подшефный колхоз в Снегири, что по Рижской дороге. Разместили нас в пустующих хатах. На полу солома вместо матрасов, в сенях ведро, заменявшее туалет. С утра пораньше подъем и – в поле. Кормили так, чтобы только не умереть с голоду. Но атмосфера боевая – было сказано: пока поле не уберете, домой не поедете. Так что работали споро, только успевали мешки с картошкой грузить. Самым незабываемым событием нашего пребывания в колхозе было сообщение о запуске первого советского спутника. Гуляли по полной! Но без алкоголя.

Начало пути. Колхоз, 1956 г.

Уже на следующий год нас снова послали в колхоз – на сей раз после окончания учебного года. Работы были самые разнообразные – и сенокос, и прополка морковки и свеклы, и чистка силосных ям. Жили практически в таких же хатах на соломе, но уже с туалетом во дворе. Интересный казус произошел со мной. Меня поставили дежурным по кухне, т. е. я должен был обеспечить завтраком, обедом и ужином весь наш многочисленный коллектив. Тут были представители всех факультетов, так что и ребята и девчата спали вповалку на сене бок о бок – без всяких там вольностей и приставаний. В помощницы мне дали Тамару Михайлову. Я уже тогда положил на нее глаз, что вылилось впоследствии в пятилетнюю дружбу, которая закончилась в 1961 году свадьбой, и вот мы уже более 55 лет муж и жена и, что самое странное, ни разу не ругались! А в тот злополучный день, когда я дежурил по кухне, история ведь могла сложиться совсем по-другому. Стояла дикая жара – где-то за 30 градусов, и я решил обрадовать всех окрошкой. Для окрошки мне необходимы были картошка и огурцы – их было в колхозе выше крыши. Потом я вспомнил, что мама клала в окрошку мясо или на худой конец колбасу. Бросил клич, и все вынули из своих домашних загашников залежалые бутерброды с колбасой и сыром. Все пошло в общий котел. Осталось достать квас, о чем я раньше не подумал. Ни у кого в деревне квасу не было, но у колхозного сторожаалкаша нашлась пара ведер самодельного пойла из ржаной муки и укропа, похожего на квас. Он им похмелялся. Вошел в мое положение и поделился. Осталось за малым – достать сметаны. На колхозной ферме «обрадовали» – всю сметану только что отправили в город, но любезно предложили молока, правда, парного, только что из-под коровы.

Магаданская «Снегурочка» Тамара Редлих

И вот собрались все в обеденный перерыв на полянке под навесом, и я с гордостью объявил, что сегодня на обед будет окрошка по-редлиховски. То ли окрошка была действительно вкусная, то ли ребята проголодались, но смолотили все без остатка, а мне с Тамарой даже попробовать не удалось.

Я уже в начале заметил, что на сей раз у нас был наскоро сколоченный туалет. Правда, дверь у него не запиралась изнутри, а в двери просто был выбит сучок, и если кто-то посещал это заведение, то он просто высовывал в дырку палец. Так вот после моей окрошки целых два дня из дырки от сучка постоянно торчал чей-то палец. Меня с треском выгнали из поваров и близко не подпускали больше до продуктов. Но Тамара от меня не отвернулась, а очень даже жалела меня.

Особенно запоминающейся для меня в колхозе стала чистка силосных ям. После пары лет их использования они превращались по запаху, да и по консистенции, в огромные отхожие места. Залезать в них без противогаза было просто опасно. Но кто-то должен был это делать!

Годы учебы в институте не были, по правде говоря, годами беспечной жизни. Загружен был с утра до вечера. Утром на трамвае с Рощинского по Шабаловке через Калужскую (ныне Октябрьскую) площадь мимо Парка культуры, через Крымский мост до Зубовской площади. Да-да, в наше время трамвай ходил через Крымский мост и памятника Ленину на площади еще не было. И эстакаду на Комсомольском проспекте строили с нашей студенческой помощью, и кафель в туалете в конце платформы «Воробьевы горы» (тогда «Ленинские горы») метро я лично клал! Если кто и опаздывал на лекцию, не беда – постучал в дверь, извинился и за дело. По основным языковым дисциплинам спрашивали практически каждый день, так что все были всегда в тонусе. Но были и предметы, которые, как мы были уверены, никому не были нужны (так же, как и медикам, и физикам, и архитекторам). Это, как вы догадываетесь, марксизм-ленинизм, история партии, марксистская философия, политэкономия и т. п. Сколько же мы не успели дополучить знаний из-за них! Ладно мы – филологи, а вот врачей особенно было жаль, ведь у них урезали анатомию и другие жизненно необходимые дисциплины. Вспоминается модный в то время анекдот – в чем разница между матом и диаматом (диалектический материализм) и что их объединяет? Уверен, что даже самый продвинутый современный студент этого не знает. А в наше время даже двоечник знал: мат все знают, но делают вид, что не знают. А диамат никто не знает, но пытается доказать, что знает, – и в этом их разница. А объединяет их то, что и тот и другой являются мощным орудием пролетариата в борьбе за власть!

Когда я перешел на второй курс, произошло незабываемое в моей жизни, да и всей нашей семьи, событие – мы получили свое жилье – комнату в двухкомнатной квартире на Кутузовском проспекте прямо напротив гостиницы «Украина». Правда, за полгода до этого у папы случился микроинфаркт. Он пошел в Красный Крест и в довольно вежливой форме заявил, что с 1934 года живет в СССР, с 1939 года гражданин СССР, участник блокады Ленинграда, почетный донор СССР и все это время ютится по съемным комнатам. На что ему холеная фря в резкой форме ответила: «А вас никто не просил возвращаться в Союз». Видимо, кому-то доложили об этом инциденте, и нам-таки дали комнату.

Как и в любом вузе, у нас были свои любимые преподаватели и не очень. К нашим преподавателям по языку мы относились с особым пиететом – это были асы! Страхова, Лепинг, Рахманов, Гроссман, Цвилинг. И даже окончив институт, став специалистами в своей области, зачастую избрав профессию, не совпадавшую с указанной в дипломе (многие ушли в журналистику или дипломатию, в литературу или артисты, кое-кто в разведку или КГБ), мы могли в любую минуту обратиться к ним за советом и всегда были рады встрече с ними. К сожалению, в 90-е годы вечера встреч отменили, хотя ничему плохому, как я уверен, мы нынешнюю молодежь научить не смогли бы.

Пытаюсь вспомнить моих однокашников, а в голове сплошная сумятица. Всплывают отдельные портреты.

Вот Тимур Дмитричев – он изучал испанский язык, но особенно мы подружились с ним в летний колхозный сезон в Снегирях. Он был влюблен в Тамару Михайлову, мою будущую жену. На ее дне рождения в колхозе впервые в жизни выпил вина и захмелел. Сидит такой грустный в углу на соломе и причитает: «Отлепите меня от стены – я встать не могу». Ему, правда, не дали закончить институт вместе с нами, и он уже где-то курса с третьего был послан переводчиком за границу. Я часто перечитываю его книги-воспоминания. Ему бы писателем стать, а он вот уже почти полвека синхронист-переводчик с испанским, английским и французским в Организации Объединенных Наций. На редкость правильный человек и отзывчивый товарищ.

Саша Платов – тихий, застенчивый из французской группы. Частенько бегали в парк Горького попить пивка в чешском «Пльзене». А закончил свою переводческую карьеру в Париже в ЮНЕСКО. Он был страшно удивлен, когда я разыскал его там лет десять назад. За бокалом красного вина в рабочем буфете ЮНЕСКО мы вспоминали наших друзей.

Всем известный бард-хулиган Костя Беляев. Он пришел к нам на факультет в военной форме после роспуска института военных переводчиков. Английский неплохо знал еще из спецшколы, которую закончил в Одессе. Бессменный участник институтской самодеятельности. Его белозубая улыбка и одесский говорок не оставляли равнодушной ни одну студентку. К сожалению, он встал на скользкую дорожку, и ему пришлось немного отсидеть, что наложило впоследствии сильный отпечаток на его творчество и мешало устроиться на хорошую работу. Он часто звонил мне и рассказывал о своих трудностях.

Слава Быков учился курсом старше, тоже немецкий язык. Он занимался во многих спортивных секциях и везде с успехом (и самбо, и волейбол). Вечно в движении, в заботах – «девки, дайте рубль – со стипендии отдам». И никто не отказывал. По окончании института попал в качестве переводчика в группу советских войск в ГДР. Судьба его сложилась удачно – ушел в журналистику и долгое время работал в ТАСС.

Аркадий Григорьев изучал французский, но с ним меня связывала легкая атлетика. Он бегал стометровку. Вот кто действительно предан с первого дня избранной профессии, так это он. Всю свою жизнь занимается литературным переводом фантастики и заметно преуспел в этом.

Петя Ступишин – один из ближайших институтских друзей. Я не встречал ни разу человека, который столь хорошо знал и владел бы русским языком. Он работал в журнале «Внешторгреклама», а я, работая впоследствии в австрийской фирме, частенько заказывал ему переводы всевозможных каталогов. Честно говоря, Петя говорил по-немецки не очень, но его переводами на русский, его слогом, построением фразы можно было просто зачитываться. К сожалению, он рано умер. Сказались вредные привычки.

Ну и, конечно, уже упомянутый мной Адик Фрайман. Он пришел в иняз от станка и имел льготы при поступлении. В самом начале учебы мне приходилось даже помогать ему осваивать азы немецкого. А теперь я зачастую звоню ему в Тель-Авив и прошу помочь с переводом особо трудных материалов. Он – образец, классик перевода. У нас в стране он так и не смог устроиться на приличную работу – мешал 5-й пункт (это сейчас в паспорте не указывается национальность). Зато его постоянно приглашали на синхрон, где ему не было равных. Еще учась в институте, он начал изучать иврит и знал, что рано или поздно уедет на родину предков. Когда он подрабатывал устными переводами у меня в фирме, его увидели в работе представители фирмы «Тиссен», они предлагали ему эмигрировать в Германию, возглавить отдел переводов фирмы, гарантировали квартиру, машину и прочие блага. Ответ Адика был короток: «В Германию я не поеду – я не верю немцам». Буквально за несколько месяцев до ГКЧП он, сдав двухкомнатную квартиру на Кутузовском проспекте у Поклонной горы государству, уехал в Израиль. Там он вплоть до выхода на пенсию работал в фирме, занимавшейся репарациями пострадавшим от геноцида евреям. В Израиле много выходцев из бывшего СССР, но чтобы человек, помимо русского, немецкого, английского и шведского, знал еще и иврит – таких практически нет, и он был на вес золота. Ну как тут не вспомнить нашумевшую в свое время и запрещенную в СССР книгу Вольфганга Леонхарда «Революция предает своих детей» (‘Die Revolution entlaesst ihre Kinder’).

Не хочу, чтобы вы подумали, что учеба в институте была прогулкой по залитой солнцем поляне. Было, что я называю, и «мордой по столу». В 1959 году в Вене проходил фестиваль молодежи и студентов, и я был уверен, что меня – отличника, активиста во всех областях, спортсмена и прочее – обязательно пошлют в составе делегации, которую сформировали от нашего вуза. Тем более что я уже с успехом поработал переводчиком на австрийской выставке в Парке Горького и даже немного попереводил самому Хрущеву (я работал переводчиком на стенде фирмы «Райхерт», ведущей фирмы в мире по производству микроскопов. Переводчик не знал, что такое «райсбрет» – чертежная доска, и мне пришлось помочь коллеге и немного попереводить самому Никите Сергеевичу). Перед самым отъездом нашей делегации в Вену я узнаю, что меня в списке нет. Секретарь комитета комсомола Карен Карагезьян в недоумении и звонит в райком комсомола, чтобы выяснить, в чем дело. Рядом с ним стояла моя будущая жена Тамара Михайлова, которая слышала весь разговор Карена с райкомом, благо телефоны раньше были громкими. «Скажите вашему Редлиху, что списки пришли слишком поздно и мы не успели включить его в делегацию…» «Но мы подавали его вместе со всеми…» – «Скажите, что не успели, а теперь уже поздно…» и повесили трубку. О разговоре с райкомом мне поведала Тамара, а сам Карен, не глядя мне в глаза, просто сказал: «Федя, я не знаю – мы все сделали правильно. Наверное, потому, что ты уже раньше был в Вене…» Это был первый, но не последний удар по моей и без того в детстве израненной душе. Через год я получил диплом с отличием (так называемый красный диплом), но никакого распределения, хотя по моим данным запрос на меня пришел из радиокомитета, где я иногда выступал в передачах на немецком языке. Свободное распределение – это хорошо, когда у тебя есть связи или влиятельный дядя. У меня был не тот случай. Молодому специалисту и сегодня не просто найти работу. Но я нашел – должность старшего лаборанта в Институте геологии, минералогии петрографии и геохимии АН СССР с окладом чуть больше, чем моя институтская стипендия. Вообще-то меня взяли лаборантом, так как не было должности переводчика. А предстояло мне реферировать иностранные журналы и переводить научные доклады для симпозиумов. Пока я переводил с немецкого на русский и с русского на немецкий, все было хорошо. Потом меня попросили перевести с английского на русский – получилось. Далее последовала просьба с русского на английский – тут я уже подумал, что пора бы и уходить. И вот когда мне дали перевести с французского на русский, я положил заявление об уходе, проработав в геологии ровно месяц и получив одну-единственную зарплату, на которую купил маме поющий графин в виде стилизованного русского петуха. Заказал гравировку «Маме с первой получки» и начал искать новую работу.

Довольно скоро нашел – Центральный научно-исследовательский институт физической культуры и спорта, сектор зарубежного спорта. Там реферировали всякого рода иностранные спортивные газеты и журналы и выпускали бюллетень «Спорт за рубежом». Это уже была в некотором роде журналистика. Коллектив – сплошная солянка, начиная от отставных кагэбэшников до бывших зэков. Под зэком я имею в виду Георгия Павловича Тэнно. В прошлом циркач-гиревик, затем матрос и в конце карьеры политзаключенный. Именно о нем, «вечном скитальце», писал Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ ». У нас в стране Георгий Павлович стал известен как создатель атлетической гимнастики, больше известной как «культуризм». Я тоже позанимался у него в секции. Поскольку после травмы колена мне пришлось бросить бег, хотя, когда я еще был студентом, известная впоследствии спортивный врач Зоя Миронова сделала мне одному из первых в стране внутрисуставную инъекцию гидрокортизона, я вел довольно активный в физическом отношении жизнь – бегал, прыгал, играл в футбол. Весил я тогда при росте 180 всего 56 кг и был очень жилистым парнем. Очень хотелось поднакачаться. И Георгий Павлович взял меня к себе в секцию. Полгода изнурительного труда, занятия на тренажерах, с эспандерами, штангой и пр. Я выжимал лежа от груди штангу больше моего собственного веса, но… оставался таким же на вид хилым, как и прежде. И тогда Георгий Павлович сказал: «Оставь это дело – у тебя конституция такая. И вообще, сила определяется не массой мышц, а синхронностью работы нервных окончаний». Уже позже я многократно убеждался в правоте его слов – действительно, сухие жилистые парни выносливее своих тучных конкурентов, способных, как правило, только к кратковременной одноразовой нагрузке.

В институте физкультуры меня снова чувствительно провели «мордой по столу». В Западной Германии должен был проходить чемпионат мира по конному спорту, и требовался переводчик. В комитете физкультуры мою кандидатуру одобрили, и я начал усиленно изучать специфику лексики этого нового для меня вида спорта. Но за неделю до отъезда без всяких объяснений мне отказали. И я начал подумывать о смене места работы. К тому времени мы с Тамарой Михайловой уже поженились, и финансовый вопрос, а в «Спорте за рубежом» я получал меньше, чем моя жена – преподаватель немецкого языка в вузе, был не на последнем месте. Жил я с женой у тещи в 2-комнатной квартире, полученной ей и тестем от авиационного завода, где они работали. Хотелось наконец-то собственного жилья…

Отец мой к тому времени ушел из радиокомитета в Совинформбюро и работал в редакции переводов в должности переводчика-стилиста. Летом 1961 года Совинформбюро было реорганизовано в Агентство печати «Новости (АПН). Он много рассказывал мне об этой новой организации – в отличие от Телеграфного агентства (ТАСС), которое было официальным органом советского государства. Агентство печати «Новости» (АПН) было организацией общественной (!). Ее учредителями де-юре были «Союз композиторов», «Союз писателей», «Союз журналистов», «Комитет советских женщин», «Комитет защиты мира», «Комитет ветеранов» и прочие комитеты и общественные организации. Фактически же это был орган, призванный осуществлять пропагандистскую деятельность за пределами Советского Союза. Ничего предосудительного и нового в этом нет. Ведь в каждом посольстве есть так называемый культур-атташе, прессатташе и прочие атташе, деятельность которых зачастую не соответствует их титулу. В Уставе АПН был очень интересный параграф (кажется, 11-й), в котором (не гарантирую дословную достоверность) было написано, что «советское государство не несет ответственность за деятельность АПН, равно как и АПН не отвечает на претензии, обращенные к советскому государству».

Так вот, лучшие мои годы мне довелось проработать именно в этом «голосе правды из-за железного занавеса», как мы в шутку сами называли АПН.

Не открою большого секрета, если скажу, что все, кто когда-либо работал с иностранцами, были прямо или косвенно связаны со спецслужбами. Даже, когда, работая в Парке Горького на стенде австрийской фирмы переводчиком, мне довелось пару слов перевести Хрущеву, после ухода Никиты Сергеевича со стенда ко мне подошел человек в штатском и спросил, о чем это я беседовал с главой государства. Но уже тогда я был довольно ершистым товарищем и парировал: «Я сейчас догоню товарища Хрущева и пожалуюсь на вас».

Так вот, некоторые «мои старые друзья», как я понял, не выпускавшие меня из зоны своего внимания, узнав, что я ищу работу, порекомендовали меня в АПН. Название редакции, в которую меня направили, – Главная редакция политических публикаций – мне ни о чем не говорило. Встретил меня солидный мужчина где-то под 60 лет, с очень выразительными карими глазами, мягким голосом и, как мне показалось, каким-то акцентом. Он представился – Норман Михайлович Бородин. Главный редактор вновь организованной редакции в АПН. Долго расспрашивал о семье, папе, маме, моем детстве в Австрии, моих пристрастиях и увлечениях. Я как на духу выкладывал все. Потом со мной поговорили по-немецки. Остались довольны. Через день я получил ответ, что зачислен в штат на должность редактора-переводчика с окладом в 130 рублей (это уже после девальвации 1:10 в 1960 году). К тому же мне сказали, что если я сдам так называемый экзамен по языку, то за каждый европейский язык могу получить еще по 10% надбавки, но не более 20%. Я вскоре сдал так называемый экзамен по немецкому и английскому и был на седьмом небе от счастья.

Когда я скажу, что шесть лет, которые я провел в этой редакции, были самыми счастливыми в моей журналистской жизни, – я не совру и не слукавлю. Я был, пожалуй, самым молодым сотрудником в редакции. К тому же единственным беспартийным (и это в такой-то редакции!). В должности редактора-переводчика я проработал не долго. Переводить приходилось мало, а редактировать переводы, сделанные в отделе переводов, не было никакого смысла – там сидели такие «волки» вроде моего отца, до которых мне как до Марса. Так что буквально через полгода я стал просто редактором – по-простому литсотрудником. Вся наша Главная редакция была разбита на объединенные редакции (отделы). Был отдел американский, европейский, азиатский и африканский. Но все мы сидели в одной огромной комнате-зале, где столы стояли вплотную друг к другу. И было нас в комнате человек 50. Отдельно от всех сидели только главный редактор Норман Михайлович Бородин и в отдельной комнате два его зама, один из которых – Андрей Леонович Попов возглавлял по совместительству «африканскую» редакцию, в которую я и попал. Где Африка и где я с моим немецким языком. Потом все прояснилось – мне было доверено заняться вопросом проникновения немцев в Африку. Предстояла кропотливая, почти научно-исследовательская работа о деятельности немецких фирм и всевозможных фондов в Африке. Ежедневно я прочитывал десятки газет и журналов, которыми изобиловала наша редакция. По крупицам собирал компрометирующие Германию и ее не безобидный интерес к Африканскому континенту, оскорбляющие африканцев карикатуры на них и пр. Но, как мне сказало руководство, никакой отсебятины! Страница, на которой мы писали наши материалы (я говорю только за африканскую редакцию), была поделена по вертикали на три части. В правых двух писался текст статьи, а в левой против каждой цифры или цитаты должна была идти сноска, откуда это взято. Работа была очень интересной, захватывающей, но сердцем я понимал – не мое это! И был я в редакции не один такой. В американском отделе ГРПП работал Володя Познер, да, тот самый, который сейчас ведет программу «Познер» на 1-м канале. Он первым покинул редакцию и ушел сначала в журнал «Спутник», а позже на радио и телевидение. Мне же уходить было некуда. К тому же мне очень симпатизировали большинство нашего коллектива. Многие сотрудники великолепно владели иностранными языками, долго работали журналистами за рубежом. Особенно хочу выделить Николая Португалова, до этого работавшего в Западной Германии в качестве собственного корреспондента. Он был не только талантливым журналистом, но и отличным переводчиком – дружил с Генрихом Беллем и перевел многие его произведения. Другой выдающейся личностью был Михаил Брук – в те времена, пожалуй, лучший переводчик английского языка. Владимир Познер, у которого английский (вернее, разновидность его – американский) был родным языком, просто удивлялся, насколько хорошо можно овладеть языком, ни разу не побывав в Англии. Мишу постоянно приглашали в качестве переводчика на Пагуошские конференции.

Норман Бородин

Были и другие корифеи отечественной журналистики – Ростислав Окулов (работал корреспондентом «Правды» еще во время корейской войны), Борис Новиков (окончил МГИМО и долгое время был корреспондентом ТАСС в Швейцарии), не менее известный в узких кругах Виктор Боев, военный переводчик, которому в конце Великой Отечественной войны довелось по телефону поговорить с самим Геббельсом.

В силу специфики работы нашей редакции располагались мы не в основном здании АПН на Пушкинской площади (сразу же за кинотеатром «Россия»), а на Кутузовском проспекте рядом с метро. К моему счастью, руководство редакции не возражало против моей общественной деятельности в агентстве – я участвовал в работе Клуба интересных встреч АПН, который по средам приглашал к нам в гости интересных людей. К моим заслугам я могу, например, отнести «открытие» Славы Зайцева. Чисто случайно я узнал, что в Бабушкино на экспериментальной швейной фабрике, специализировавшейся в основном на пошиве рабочей одежды (ватники, куртки, брезентовые брюки и рукавицы) работает молодой выпускник текстильного института, который создал неординарное своеобразное «ателье мод». Я поехал туда, познакомился со Славой, его экстравагантными работами и пригласил его к нам на АПН-овскую «среду». Успех его выступления был ошеломляющим. Особенно когда он, представляя очередную модель платья, заявил: «Грудь в этом сезоне не в моде!» Хохот стоял невообразимый. Дружба со Славой сохранилась на долгие годы (имея доступ к иностранным изданиям, я долгие годы снабжал его журналом «Бурда», который в то время еще не был в свободном доступе), хотя я так ни разу и не обращался к нему за помощью. После его выступления в здании Агентства наши журналисты подготовили целую серию иллюстрированных материалов о Зайцеве, которые были опубликованы во многих европейских странах. Вскоре о Славе Зайцеве заговорили как о «Красном Диоре», а его самого перевели в Дом моды на Кузнецком мосту.

Руководство нашей редакции, видя мою склонность к репортерской деятельности, довольно лояльно отнеслось к моему сотрудничеству с другими редакциями АПН. Мой прямой начальник, Андрей Леонович Попов, так и сказал: «Я оцениваю работу своих сотрудников не по количеству дыр на штанах». Это означало – можешь делать, что хочешь, не ходить на работу, но чтоб порученное дело было сделано в срок и качественно. Меня стали печатать в издаваемых АПН журналах в Австрии, Польше, Венгрии, даже в Чили и Финляндии.

В апреле 1965 года исполнилось 20 лет со дня освобождения Вены. Для меня, сына австрийца, потерявшего во времена нацизма свою родину, было особенно важно принять посильное участие в освещении прошедших событий. Мне было доверено подготовить несколько интервью с участниками боев за Вену. Одно из них – «По мосту не стрелять!» мне особенно дорого, так как это был мой первый материал, опубликованный в Австрии.

9 и 10 апреля 1945-го на левой стороне Дуная еще шли ожесточенные бои. Северо-восточная часть Вены была уже освобождена советскими войсками, в то время как юго-восток был ареной тяжелейших боев. Ситуация осложнялась еще и тем, что четыре из пяти мостов через Дунай были взорваны. Не поврежденным был только один мост – Райхсбрюке («Имперский мост»). Верховное командование не сомневалось, что полное освобождение Вены – это вопрос времени.

Имперский мост не выходил из головы командования. И наконец было принято решение спасти его с помощью Дунайской флотилии.

Корабли Дунайской флотилии прошли с боями от Черного моря до самой Вены, но ни разу не использовались десанты для спасения мостов.

Десантирование морской пехоты было поручено командиру отделения бронекатеров старшему лейтенанту Семену Клоповскому.

Кем же был этот молодой командир?

До войны у него была самая мирная профессия – он начал токарем на цементной фарике «Октябрь» в Новороссийске, но в будущем мечтал стать инженером-торфяником. К началу войны он уже успешно сдал экзамены в торфяной институт и перешел на третий курс. Он сменил институтскую фуражку на военную пилотку. Ему было 25, когда он защищал Москву, затем морским пехотинцем дрался у стен Сталинграда, далее был Донской фронт и, наконец, Черное море. Затем было освобождение Болгарии, Румынии, Югославии, Венгрии.

Ранним утром 11 апреля 1945-го его взору предстал силуэт Имперского моста. «Так вот ты какой, – рассказывает Клоповский, – почти как Крымский мост в Москве, только намного больше, массивнее. Такой приветливый. Только и с моста, и с прилегающего берега по катерам фашисты стали бить прямой наводкой. Но мы не могли отвечать – черт их знает, может, они уже заложили в мост порядочную порцию тротила. Небольшая детонация, и весь мост со всем окружением взлетит на воздух…»

Катера перемещаются из стороны в сторону. Обстрел катеров достиг своего максимума. А мост все ближе и ближе. Десантники уже готовятся к высадке. Уже можно разглядеть лица солдат на мосту, стреляющих по катеру. Все орудия на катерах направлены в сторону моста. И в это время раздается по мегафону приказ командира Клоповского: «По мосту не стрелять!

Мост должен быть сохранен!»

Как же трудно было выполнять этот приказ и не стрелять по мосту, занятому противником. Но приказ есть приказ. А между тем катера медленно приближались к берегу. Они двигались так медленно, что казалось, будто стояли на месте. В 13:55 с бронекатера 234 десантировались первые матросы. А в это время остальные катера прорвались под мостом, устроили дымовую завесу и позволили 80-й стрелковой дивизии приблизиться к мосту и высадиться на него. Труднейшая операция Дунайской флотилии была успешно завершена.

С тех пор прошло 20 лет. И вот я в гостях у капитана 1-го ранга в отставке Клоповского. Мы пьем чай и перелистываем пожелтевшие страницы альбома. Вот у памятника стоит небольшая группа советских матросов. На памятнике написано: «Героям гвардейцам и матросам Советского Союза с благодарностью от освобожденной Вены».

Наступила неудобная пауза. «Да-да, такой памятник был, – голос бывшего командира десантников дрогнул, чувствовалась обида. – Этот памятник был поставлен неподалеку от моста нашим пехотинцам и матросам по праву. Многие у этого моста сложили свои головы. А потом вдруг оказалось, что этот памятник не вписывается в архитектурный ансамбль города. Но ведь мы тогда не просили ставить этот памятник. Ведь мы не ради памятника спасали мост! Я просто хочу, чтобы нынешняя молодежь, которая не пережила той войны, знала, кто спас мост от разрушения. Думаю, что небольшая памятная табличка на Имперском мосту не испортит архитектурный ансамбль современной Вены».

Я прощаюсь с гостеприимным хозяином дома – Клоповским. В моих ушах уже в какой раз раздается эхом войны приказ: «По мосту не стрелять! Мост должен быть сохранен!» Не могу поверить, чтобы венцы это забыли.

P. S. Кстати, до конца 50-х мост назывался «Мост Красной армии». Потом ему вернули старое историческое название – Имперский.

Тут я впервые почувствовал, что могут стать репортером.

Вскоре я даже прославился и в России, опубликовав в «Учительской газете» в пяти номерах подряд материал-исследование «Джим разыскивает пропавших без вести». История создания этого очень дорогого для меня материала неординарна. Мой друг Владлен Бадиан, сын австрийского политэмигранта, воевавшего в Испании и во время Великой Отечественной войны неоднократно забрасываемого к партизанам, в то время представитель австрийской торговой фирмы, рассказал мне интересную историю своего детства. В составе группы из 21 ребенка, детей политэмигрантов, в том числе видных деятелей Коминтерна, он был буквально за два дня до начала войны отправлен в пионерский лагерь в местечко Барановичи, что у польско-белорусской границы. С началом войны дети остались без присмотра, их не удалось эвакуировать, и они самостоятельно двинулись в сторону Москвы. Немцы, австрийцы, чехи, болгары, итальянцы, китайцы – кто как мог пытались добраться домой. Сам Володя Бадиан прошел через три лагеря-приюта, пока его весной 1943 года не освободили белорусские партизаны. Норман Бородин лично дал мне отпуск, позвонил в минское КГБ, чтобы меня допустили к архивам, оказали помощь в работе, и благословил на розыски. Успех моих поисков был ошеломляющим – были найдены 17 бывших детей-интернационалистов. Многие из них позднее вернулись на родину – в Китай, ГДР, Болгарию, Чехословакию. Негритенок Джимка Комогоров, с которого я начал свой журналистский поиск, по сей день жив-здоров, живет в Перми. К сожалению, моим коллегам и мне не удалось дальше раскручивать эту тему – в то время стали налаживаться хорошие отношения с ФРГ и нам намекнули, что не стоит будоражить эту тему. (Уже спустя многие годы вдруг стали появляться в Болгарии, Белоруссии и на российском телевидении (НТВ) телевизионные фильмы и даже книги о судьбе детей этого интернационального пионерского лагеря, однако ссылки на то, что я первый озвучил и раскрутил эту тему, нигде не было.)

Снятая с моста памятная доска. Хранится в Музее освобождения Вены

На меня же уже стали посматривать как на подающего надежды репортера. К тому же меня частенько стали приглашать сопровождать иностранных журналистов по стране в качестве переводчика. Именно в этих поездках я учился у иностранных фотографов азам репортажа, которые очень пригодились мне позднее.

Особенно запомнилась мне поездка с журналистами западногерманского журнала «Бунте иллюстрирте» в Ленинград, Таллин, Ригу и Вильнюс. Пишущим журналистом был перебежчик из ГДР, а фотографом – бельгиец. В Ленинграде, моем родном городе, у нас была полная свобода передвижения – мы лазили по крышам, снимали в магазинах и на новостройках. Не обошлось и без курьезов. В одном из районов-новостроек мы увидели ларек с очередью. Нам объяснили, что люди уже заселились, а вот магазинов еще открыто не достаточно и поэтому в шаговой доступности организовали такие ларьки-времянки. Немцам понравился такой подход к решению проблемы снабжения, и они начали фотографировать. Но очередь завозмущалась и была против съемок. Остановить фоторепортера, как показывает практика, дело бесполезное. И когда в очереди кто-то услышал немецкую речь, реакция была мгновенной – фотографа скрутили, бросили в подвал недостроенного дома и закрыли на замок. Лишь через полчаса беднягу освободили из подвала, где было полно крыс. Самое интересное, что, когда вышел журнал с шестиполосным отчетом о поездке в Ленинград, в самом конце была фраза: «Самое главное, что мы вынесли из поездки в Ленинград, – если ты немец, то ты должен ходить на цыпочках и говорить вполголоса: ленинградцы ничего не забыли и ничего не простили».

Иногда отпускали даже поработать переводчиком и не с журналистами. Самым запоминающимся был приезд австрийского Дома моды. Возглавлял делегацию известный политик, бывший до того министром иностранных дел Австрии Леопольд Фигль (говорят, что у него были весьма дружеские отношения с Вячеславом Молотовым). 13 женщин-манекенщиц и один молодой парень. Что меня удивило – среди манекенщиц были две женщины взрослого возраста 52-го размера, которые демонстрировали модели, как я понял, «для нормальных женщин». Самое страшное, что в мои обязанности входил не только перевод на подиуме, но и помощь в переодевании манекенщиц за занавесом. Это были непередаваемые муки! Но самое приятное было вечером в гостинице «Советская», где остановилась делегация (сами демонстрации мод проходили буквально за углом, во Дворце спорта «Крылья Советов» на улице Правды). Был накрыт роскошный стол. Помимо всей делегации, были еще представители принимающей стороны. Вдруг встал господин Фигль, перекинул белую салфетку через руку и, подойдя ко мне, сказал: «Дорогой Федор, вы сегодня на славу поработали. Давайте я за вами поухаживаю!» С этими словами он налил мне фужер вина и положил закуску на тарелку. Вот таким демократичным был этот бывший министр иностранных дел Австрии, личная заслуга которого в деле подписания Договора о независимости Австрии неоспорима.

Немцы в Ленинграде

Вечерами я частенько оставался в редакции и занимался своими делами – халтурил, т. е. делал всевозможные левые переводы, готовил материалы для различных АПНовскх журналов, сопровождая их собственными фотографиями. Дома теща ворчала: «И где это ты пропадаешь целыми вечерами?» А я помалкивал. И только через год, когда я уже ушел из редакции, после очередных упреков в мой адрес, я вынул из кармана сберегательную книжку с внушительной суммой в 1500 рублей – это был первый взнос на кооперативную квартиру. Финальная сцена гоголевского «Ревизора» рядом не стояла!

В моей родной редакции политических публикаций все больше понимали, что я не на своем месте. Поэтому, когда появилась возможность уйти из редакции, Норман Михайлович поддержал мой выбор. В Магадане «погорели» подряд сразу два наших собкора – один за пьянку, другой за попытку изнасилования. Была вакансия, и я решился. К тому же я уже стал членом партии, что облегчало мое назначение.

Быть единственным беспартийным в столь специфической редакции – это не по понятиям. Пока я был комсомольцем, это еще проходило. Но потом из-за меня одного в редакции вынуждены были объявлять открытое партсобрание, а это многим не нравилось. Особенно зверствовал у нас один из замов Бородина – Герман Акжигитов. Антисемит высшей пробы. Особенно доставалось Познеру и мне – ему за его американское прошлое, мне за австрийское, а нам обоим еще и за примесь еврейской крови. Познер к тому времени уже ушел из редакции, так что мне приходилось отдуваться за всех евреев сразу. И вот на одном из открытых партсобраний Акжигитов не выдержал. «И долго мы еще будем из-за одного беспартийного Редлиха делать открытые партсобрания? Пора бы и в партию вступить!» Тут поднялся Норман Михайлович. Обычно сдержанный и вежливый, он резко встал: «Данной мне властью я запрещаю подобные разговоры. Членство в партии – это личное дело каждого отдельного советского человека. Чтоб подобных выступлений я в редакции больше слышал!»

Мне, сыну австрийского коммуниста-политэмигранта, стало вдруг очень стыдно и за себя, и за моего отца, хотя он к тому времени уже был беспартийным. А дело было в том, что после блокадного Ленинграда, оказавшись в Челябинске, он подал заявление о приеме в ВКП(б) (членом австрийской компартии в изгнании он был уже с 1934 года). Ему отказали под тем предлогом, что его Австрия воюет на стороне фашистской Германии против СССР. Когда же в 1952 году он вернулся из Австрии в СССР, австрийская компартия уже была на легальном положении и по Уставу КПА он не мог быть ее членом. Отцу предложили перейти в КПСС с сохранением довоенного стажа. Ответ отца был кратким: «Когда я в трудные годы войны 43-го года просил принять меня в члены КПСС, мне отказали, а теперь я сам отказываюсь автоматом переходить из КПА в КПСС». Так он стал беспартийным. После долгих раздумий я пришел к Норману Михайловичу и заявил, что хочу подать заявление о приеме в партию и прошу его лично дать мне характеристику. Он согласился. Я написал заявление, и общее партсобрание удовлетворило мою просьбу. Дальше было партбюро АПН, где я тоже прошел как по маслу. И вот я в райкоме партии на комиссии старых большевиков. Зачитывают мое заявление о вступлении в ряды КПСС. И если в АПН мое заявление не вызвало никаких вопросов, то старые большевики просто взорвались. Заявление было коротким: «Прошу принять меня в члены КПСС. Хочу бороться за идейную чистоту нашей партии». Посыпались вопросы – «вы что, считаете нашу партию идейно не чистой? Вы хотите чистки партии?» «Да, – ответил я. – Процентов 30 надо выгнать из партии!» Вы не представляете, что творилось на том собрании. С меня требовали переписать заявление. И тут встал Норман Михайлович, мое доверенное лицо. «Если товарищ Редлих перепишет свое заявление, я отзову данную мной ему рекомендацию. Нам не нужны в партии беспринципные приспособленцы». Рассмотрение моего вопроса было отложено. Я уж не знаю, с кем и как говорил Бородин, но через неделю та же комиссия старых большевиков единогласно приняла меня в партию.

Через пару месяцев я ушел из редакции, и через два-три месяца стажировки в редакции внутрисоюзной корсети я был назначен собственным корреспондентом АПН по Северо-Востоку РСФСР с корпунктом в Магадане. Сам Бородин, видимо, видя бесперспективность подобной редакции в рамках агентства, вскоре ушел в политобозреватели АПН.

По-моему, настало время рассказать, кем же был на самом деле Норман Бородин. При его жизни многие (и я в том числе) не были посвящены в его личную жизнь. Лишь после его смерти летом 1974 года и появления интернета я узнал, с кем мне пришлось начинать свою карьеру и кому я обязан многими устоями, которыми руководствуюсь по сей день.

Тогда я, 25-летний начинающий журналист, на многое просто не обращал внимания. Помню, что приходил к нам в редакцию с какими-то рассказами о своей жизни Абель (уже много лет спустя я осознал, кого мне довелось видеть живьем и слушать его рассказ о работе в США). Помню, что заходил грузный бородатый Юлиан Семенов, тогда еще практически не известный в будущем писатель. Так кем же был Норман Михайлович?

Он родился в 1911 году в Чикаго, но здесь я вынужден сделать небольшое отступление и хотя бы вкратце рассказать о его отце.

Его отец Михаил Маркович Грузенберг родился в бедной еврейской семье на Витебщине, но детство и юношество прошло в Латвии. Стоял, что называется, в авангарде ленинской гвардии – член РСДРП с 1903 года. Далее идет эмиграция: 1904–1905 гг. – Берн (Швейцария), 1905–1907 гг. – на подпольной работе в Риге, 1905 г. – Великобритания, с начала 1907 г. – июль 1918 г., взяв себе псевдоним Бородин, жил в США, где организовал школу политических эмигрантов. Затем была Швеция. В 1918 году был первым советским консулом в Мексике, где стоял у истоков создания мексиканской компартии. После Мексики работал советником в Шотландии, затем, опять же в качестве советника, встречался с Кемалем Ататюрком. В 1919–1922 гг. работал в Коминтерне. Как агент Коминтерна был арестован в Глазго (Великобритания) и после полугодового заключения выслан из страны. 1923–1927 гг. – политический советник ЦИК Гоминдана (Китай). Будучи советником и личным другом Сунь Ятсена, организовывал союз между партией Гоминьдан и китайскими коммунистами. После измены Чан Кайши в 1927 году был отозван в Советский Союз. После возвращения в СССР был назначен заместителем наркома труда. В 1932–1934 гг. – заместитель директора ТАСС. 1941–1949 гг. – главный редактор Совинформбюро. Феерическая карьера профессионального революционера и видного государственного деятеля закончилась плачевно – в 1949 году в ходе кампании по борьбе с «космополитами» его арестовали как американского шпиона, и после невыносимых пыток в Лефортовской тюрьме он умер 29 мая 1951 года.

Дальше дам слово историку Игорю Сулимову:

Старый Магадан. 1969 г.

…Касательно характера Штирлица сам Юлиан Семенов утверждал, что выбор свой остановил на Нормане Бородине. Приключения прославленного разведчика писатель узнал не из секретных архивов, а от самого агента, то есть из первых уст. Его жизнь могла бы стать отдельным захватывающим романом, Норману довелось пройти через огромное количество испытаний и драм. Отец будущего агента, Михаил Бородин, был соратником Ленина, дипломатом, советским разведчиком. С 1923 года под псевдонимом «товарищ Кирилл» он работал советником китайского лидера Сунь Ятсена. Когда Сунь Ятсен умер после тяжелой болезни, власть в стране мгновенно поменялась. Оставаться в образе фаворита бывшего лидера этой страны было крайне опасно. Михаила Бородина арестовали и выслали из СССР. А его сына – Нормана – советским дипломатам удалось тайно перевезти в составе гастролирующей балетной труппы Айседоры Дункан. Красивый черноволосый шестнадцатилетний юноша был замаскирован под женщину, одну из участниц представления. Поначалу в Советском Союзе Норман чувствовал себя иностранцем. За все свои шестнадцать лет он был здесь лишь однажды, а родился и вырос в Соединенных Штатах. Соответственно, родным языком для Бородина-младшего являлся английский. Выполняя заветы отца, Норман с младых ногтей готовился стать разведчиком. К девятнадцати годам он уже был сотрудником иностранного отдела НКВД, а свое первое задание получил в двадцать пять лет. Ему было приказано отправиться в США в качестве нелегального резидента. Положение нелегальных разведчиков, которых в узком кругу называли «марафонцами внешней разведки», было крайне трудным, поскольку они не могли рассчитывать на защиту со стороны посольства в случае возникновения каких–либо проблем, вплоть до ареста. В период работы в Соединенных Штатах Бородину был присвоен оперативный псевдоним Гранит, который как нельзя лучше характеризовал его характер. По воспоминаниям современников реальный агент, как и Штирлиц, производил очень приятное впечатление, был тактичен и обладал большим чувством юмора, умел сохранять спокойствие и выдержку в любых ситуациях, ничто не могло заставить его выдать свои истинные чувства. Однако вся дальнейшая судьба разведчика была похожа на полосу препятствий. Жизнь как будто специально испытывала Бородина на прочность. После предательства одного из советских разведчиков Бородин в числе ряда других агентов был отозван из США. А вскоре по заключению Наркомата внутренних дел его отчислили из внешней разведки. Во время отставки Бородин работал в иностранном отделе Главлита, однако с началом Великой Отечественной вновь был возвращен в разведку. Его командировали в Германию, в самое логово врага – в Берлин, где Норманом была создана надежная разветвленная агентурная сеть. Одновременно со шпионской деятельностью под видом добровольца-американца он трудился в швейцарском Красном Кресте.

Популярный писатель Георгий Вайнер в одном из интервью сказал: «Норман и его семья – изумительный материал для романа о рождении, становлении и победе идей и взглядов, их дальнейшей трансформации, крахе и окончательном уничтожении всех идеалов».

В 1947 году Норман вернулся в Москву и устроился работать корреспондентом. Вскоре он, как и многие его соотечественники-фронтовики, полностью разочаровался в советской системе. В 1949-м Норман написал Сталину письмо, в котором озвучил перед Генсеком всего лишь один вопрос: знает ли он, что происходит в его окружении, куда и почему бесследно исчезают лучшие агенты, искренне преданные коммунистическим идеям? Ответа разведчик не получил, но спустя несколько дней арестовали его отца. Михаил Бородин два года находился в Лефортово, где под пытками подписал признание в том, что является американским шпионом. 29 мая 1951 года, Бородин-старший, не выдержав побоев, скончался в тюрьме. После того, как умер отец, арестовали Нормана. В тюрьме Бородина, который внезапно из ценного разведчика превратился во врага страны, также ждали пытки. Его раздетым держали в карцере при температуре чуть выше нуля градусов. Проведя следственный процесс, власти решили сослать разведчика в Караганду. За время карагандинской ссылки руководство КГБ позволило Норману Бородину заниматься делом, которое было ему по душе. Он стал журналистом местной газеты. Здесь же разведчик познакомился с еще не известными братьями Вайнерами и Юлианом Семеновым. Услышанная Семеновым история жизни Нормана Бородина произвела на писателя огромное впечатление, он попросил у разведчика разрешения использовать отдельные моменты его биографии в своем новом романе о Штирлице. Но самым главным было то, что Семенов постарался наделить своего героя таким же характером. Через два года наступила сталинская оттепель, культ Вождя был развенчан, с Бородина сняли обвинения, и он смог наконец вернуться в Москву. Разведчика восстановили в партии, и он вновь возвратился на работу в КГБ. Впоследствии Бородин принимал участие в создании фильма «Семнадцать мгновений весны» под вымышленным именем С. К. Мишин, которое зритель может увидеть в заключительных титрах. Андропов запретил указывать подлинные имена действующих офицеров разведки. Художник картины «Семнадцать мгновений весны», по рассказам дочери Бородина, был частым гостем в их доме и советовался с отцом, дабы добиться максимального приближения художественного образа Штирлица к реальному разведчику. Умер Норман Бородин в 1974 году.

Общий вид на Магадан. 1970-е гг.

Последний раз я видел Нормана Михайловича у него дома на Самотечном переулке 15 весной 1973 года, когда ушел из АПН. По прошествии стольких лет даже не помню, о чем мы говорили. Помню только огромную столовую с высоким потолком и дубовыми балками и обаятельнейшую его супругу Татьяну Алексеевну Гиляревскую. Оба они похоронены на престижном столичном Новодевичьем кладбище.

Итак, весной 1967 года я ушел из Главной редакции политпубликаций в объединенную редакцию внутрисоюзной корсети. Все формальности решены, и я начал готовиться к новой, незнакомой для меня работе – ходить по региональным редакциям, узнавать, кого и что интересует из столь печально известных мест, как Колыма. Одновременно пытался пристроить свои фотографии, сделанные во время последних командировок, сопровождая иностранных корреспондентов по стране.

Начало собкоровской жизни в Магадане. 1967 г.

Зашел в редакцию «РТ» («Радио и телевидение»), где фоторедактором работала знакомая мне еще по ее прежней работе в АПН Лиза (фамилию, к сожалению забыл). Она с интересом рассматривала мои снимки Нижнего Новгорода, Пскова и Вологды, как вдруг около меня появился среднего роста уже седеющий мужчина в очках. «А ну-ка, покажи, что там у тебя». С этими словами он бесцеремонно взял у меня все слайды и, глядя поверх очков, быстро просмотрел все. «Пойдем со мной», – заявил он тоном не принимающего возражения. Я как загипнотизированный последовал за ним. От редакции «РТ» до Зубовской площади, куда он меня привел, было не больше километра. По дороге он успел узнать обо мне практически все, а о себе только сказал, что зовут его Николай. Куда и зачем мы шли, я не имел понятия. Пришли мы в издательство «Прогресс», поднялись на второй этаж. В уставленной стеллажами и столами комнате подошли к столу, за которым сидел невзрачного вида молодой человек. Николай представил его мне: «Это Володя Филатович, самый главный здесь». И уже обращаясь к нему: «Дай-ка нам макет «Зодчество Древней Руси». Володя принес и развернул перед нами большие простыни с фотографиями и пустыми местами для текста. Николай по-деловому стал рассматривать макет и возле некоторых фотографий ставил галочки. Потом повернулся к Филатовичу и протянул ему конверт с моими слайдами. «Вот эти выкинь, а вот эти – он показал на мои – возьми». – «Коля, но это невозможно, макет уже утвержден», – попытался возразить Филатович. «Все возможно, выкинь, я тебе сказал, и поставь эти. Да, и кое-что можно поручить ему доснять». Через полчаса мне принесли Договор на выполненные работы и на досъемку еще нескольких объектов в Псково-Печерской лавре и Кижах, на что давалась неделя. Уходя от Филатовича, я услышал вдогонку: «У этого Рахманова всегда в последний момент новые идеи». Так я впервые услышал о Николае Рахманове, который затем стал моим ближайшим другом и учителем.

Командировка в Псково-Печерскую лавру мне запомнилась особенно.

Илья Глазунов, с которым я в то время довольно тесно общался, узнав о моей поездке в лавру, попросил передать настоятелю монастыря, архимандриту Алипию, свою книгу с иллюстрациями «Идиота» Достоевского.

Здесь я хочу сделать небольшое отступление и рассказать, почему именно меня Илья попросил передать в монастырь книгу. В начале 60-х я познакомился с Ильей при довольно странных обстоятельствах – в Дубне состоялась встреча физиков и лириков, на которую был приглашен со своими картинами молодой, но уже довольно известный художник Илья Глазунов. Нам, журналистам АПН, было предложено присутствовать на этой столь популярной в те годы встрече. В конце встречи, как полагается, были обсуждения. А на этой выставке между прочих картин Ильи была представлена его новая работа «41-й год» (если не ошибаюсь, второе название картины было «Отступление» или «Дороги войны»). Картина была просто огромная – метров 5 в длину. Все полотно было выполнено в серо-зеленых, землянистого цвета тонах. Измученные, худые лица солдат с потухшими глазами… Начались оживленные споры – большинство ругали Илью за его упадничество, отсутствие патриотизма и т. п. Мне было жаль смотреть на Илью, и тогда я встал: «Как вам не стыдно! Перед вами художник, ребенком переживший блокаду Ленинграда, потерявший там всю свою родню – отца, мать, бабушку – всех, а вы требуете от него картину в ярких жизнеутверждающих красках. А вы видели, какими выходили из окружения оставшиеся в живых солдаты?» Одним словом, я спас его. Мы подружились и еще несколько лет вплоть до моего отъезда в Магадан регулярно встречались – я даже делал репродукции его картин. Потом он стал знаменитым художником, и наши встречи стали все реже…

Просьбу Ильи я выполнил сразу же после приезда в лавру, а вот поговорить мне с настоятелем монастыря довелось лишь через пару часов – он спешил на службу и просил меня погулять по монастырю и поснимать все, что мне приглянется. Погуляв по территории монастыря, я заглянул на службу и увидел в дверях туриста, не снявшего шапку. В вежливой форме я попросил его снять головной убор, на что он огрызнулся, что он, мол, неверующий. Тогда тихим голосом, чтоб не мешать службе, я попросил его покинуть храм. Мужчина стоял на своем. Я не стал с ним долго спорить и со всей силы ударил штативом по шее, да так, что шапка слетела. Подняв шапку, этот турист-безбожник мгновенно удалился.

Удостоверение на право транзитного проезда по трассам Магаданской области

После службы отец Алипий пригласил меня отобедать с ним. Первое, что он сделал, когда мы сели за стол, сказал: «А вот рукоприкладствовать в храме непристойно». Оказывается, он все видел. Я пытался оправдаться, что, мол, если человек не понимает нормального языка и т. п.

Перед тем, как подали обед, отец Алипий спросил меня, что я буду есть. Я ему ответил, что сейчас пост и поэтому я, придерживаясь поста, буду есть что положено. «А как насчет выпить?» – лукаво ухмыляясь, спросил он. «А выпить можно» – отпарировал я. «А как же пост?» Я, выросший у бабушки Варвары в Александрове, неплохо разбирался в вопросах соблюдения поста – «А сегодня страстной четверг. Сегодня Иисус Христос своих учеников вином потчевал и нам можно». Он засмеялся: «Ну, я вижу вас в АПН здорово подковали». Пришлось вкратце рассказать ему мою биографию. В свою очередь я узнал от отца Алипия, что он окончил Академию художеств, а в молодости даже строил Московский метрополитен, что во время войны дошел до Берлина и имеет боевые награды. Все реставрационные работы в лавре проходили при его личном участии и под его руководством. После обильной трапезы с не менее обильной выпивкой он провел меня по самым сокровенным местам лавры, поднялись мы и на монастырскую стену, откуда я сделал своей самодельной камерой 6×14 см уникальную панораму. Омрачил мое посещение лавры лишь тот факт, что на следующий день погиб космонавт Комаров, чья жена работала у нас в АПН, и я ее хорошо знал.

Николай Рахманов и Федор Редлих на крыше здания бывшего ЦК КПСС, 2012 г.

Уже будучи в Магадане, я получил от издательства «Прогресс» уведомление, что мне выплачен гонорар в сумме 1480 рублей, которым я практически почти наполовину выплатил взнос за строящуюся кооперативную квартиру. А спустя год, когда книга уже вышла из печати, я узнал от посторонних коллег по участию в работе над альбомом «Зодчество Древней Руси», что Николай Рахманов выкинул из альбома свои фотографии только потому, что мои ему больше понравились. Вот таков мой друг Николай Рахманов, приведший меня в большую фотографию.

В начале июля 1967 года мне торжественно вручили удостоверение собкора по Северо-Востоку РСФСР (красная кожаная книжечка с золотым тиснением). Перед самым отправлением в Магадан меня вызвал к себе Норман Михайлович: «Хочу тебе немного помочь. Сходи на Лубянку, в редакцию журнала „Пограничник“. В регионе, где сплошь да рядом нужны всевозможные пропуска и допуски, удостоверение спецкора органа политуправления войск КГБ не повредит. Я уже обо всем договорился. А в Магадане зайди к Михаилу Ивановичу Комарову в тамошнее управление и скажи, что ты мой ученик. Я очень надеюсь, что ты меня не подведешь».

Оставив в Москве жену с двухгодовалым сыном, я на поезде (!) отправился в Магадан. Доехал, правда, только до Иркутска, пообщался там с моими новыми коллегами по Сибирскому региону и уже на самолете прибыл в Магадан.

В аэропорту меня встречал мой фотокор Борис Коробейников. Он был старше меня, старожилом Магадана и сразу же взял меня в оборот. Поскольку квартира моя еще не была подготовлена, предложил отказаться от гостиницы и пожить пока у него в двухкомнатной квартире прямо напротив обкома партии, на ул. Горького, в доме, где находился магазин «Алмаз». На том и порешили.

Обычно, прибывая в незнакомый город, я первым делом совершал длительную прогулку по городу с обязательным посещением краеведческого музея, чтобы иметь уже какое-то представление о новом месте. Не был исключением и Магадан. Я целый день бродил по городу – от реки Магаданка до Нагаевской бухты. Заходил в магазины. Особенно меня поразил богатый выбор продовольственных товаров. Молочные продукты – молоко (правда, порошковое), сметана, кефир, ацидофелин, ряженка, простокваша; мясо – китайская свинина и австралийская баранина; пиво – «Магаданское», «Московское», «Жигулевское», «Ейское», «Мартовское» темное, «Рижское». Насчет рыбы и икры я уж не говорю.

После полупустых полок Москвы (о регионах я уже молчу) – просто рай!

На следующий день пошел в обком партии, представляться. Принял меня секретарь по идеологии Каштанов с распростертыми объятиями: «Наконец-то из Москвы достойного человека прислали. Думаю, сработаемся».

Но все пошло не по его сценарию.

«Мы прикрепим вас к нашему обкомовскому буфету. У нас всегда натуральное молоко есть». – «Нет, спасибо. Я вчера обошел многие магазины – в городе есть все, чтобы достойно жить». – «Хорошо. Вам для выполнения вашей работы положена машина с водителем». – «Спасибо, не надо. Я прошелся вчера по городу – весь город обошел за полдня». – «Но вы будете работать не только в самом Магадане». – «Я договорюсь с транспортным управлением Северовостозолота на право транзитного проезда в машинах, следующих по колымским трассам. Заодно узнаю от водителей все новости региона». – «Есть возможность прикрепить вас к нашей спецполиклинике». – «Мне 33 года. Я спортсмен, и вообще я приехал не болеть. А если что, пойду в поликлинику на общих основаниях».

Каштанов был явно обескуражен.

«Но на партучет, я надеюсь, вы встанете у нас?» – «Нет. По Уставу АПН мы организация общественная, и я не хотел бы чувствовать на себе давление обкома партии. Я встану на учет в одном из институтов. Я, безусловно, буду с вами советоваться, и мне зачастую понадобится помощь обкома, но на учет я у вас не встану».

Мы пожали друг другу руку, но он был явно недоволен встречей. На следующий день весь магаданский журналистский бомонд уже знал о моем визите в Магаданский обком партии.

Ни в коем случае не хочу сказать, что у меня изначально сложились натянутые отношения с обкомом партии. Наоборот – спустя несколько дней меня по-отцовски тепло принял первый секретарь обкома Павел Яковлевич Афанасьев (за точность имени и отчества не ручаюсь, прошло ведь уже полвека!). Расспрашивал о семье, о родителях, о моих интересах. Его манеры у меня никак не укладывались в понятие Первого секретаря обкома. Это был на редкость мягкий и интеллигентный человек. Поскольку я жил в доме напротив обкома, то, естественно, часто сталкивался с ним на улице. Тогда он просто брал меня под руку, и мы шли гулять в парке около универмага. Именно он лично представил меня сотрудникам отдела печати и идеологии Ивану Гарающенко и Ирине Осмоловской. С Иваном я нашел быстро общий язык, тем более, что незадолго до моего приезда закончил книгу о моем соседе по квартире Александле Борисовиче Левитине «Прописан на Колыме». А с Ириной Осмоловской мы даже дружили семьями в Магадане, а затем и в Москве. И это несмотря на то, что, по определению моей жены Тамары, Ирина была стопроцентной «комунякой» и у нее на первом месте всегда стояла партия, а сын Олежка, который был на пару лет старше нашего Димки, проводил бóльшую часть времени у нас. Ведь дома у партработника Осмоловской в холодильнике всегда было шаром покати (в лучшем случае котлеты из кулинарии), а тетя Тамара кормила его сырниками со сметаной и блинчиками с вареньем. Ирина Осмоловская была талантливым, подающим большие надежды журналистом, но весь жар своего пламенного пера она отдала делу партии, писав доклады и обзорные записки для обкома партии. Уже в Москве, после развала Советского Союза она «прозрела», ударилась в религию и после долгой тяжелой болезни скончалась.

Корпункт на дому. Лето, 1970 г.

Отношения с обкомом у меня начали портиться с приходом на место Афанасьева Сергея Афанасьевича Шайдурова (Сергей Шайдуров – первый секретарь Магаданского обкома КПСС в 1968–1978 гг. – Ред.). С одной стороны – очень умный, грамотный горняк-практик, с поистине феноменальной памятью человек, который мог на совещании без бумажки отметить добрых три десятка человек по имени и отчеству, держал в голове несчетное количество цифр и цитат. Но вот его другая сторона перечеркивала напрочь все его положительные качества. Он был злопамятным, не терпящим возражений человеком. Особенно эта черта его характера сказалась в начале 70-х, чему я лично был свидетелем.

Ни для кого в области не было секретом, что истинным хозяином в Магадане был Валентин Платонович Березин, возглавлявший «Северовостозолото» (Валентин Березин – лауреат Ленинской премии, горный инженер, выдающийся организатор и руководитель горнодобывающей промышленности Северо-Востока СССР. – Ред.). Это ущемляло самолюбивую сущность Шайдурова, и он решил свести с ним счеты при помощи прессы. Его задумкой стал фельетон на Березина, и он попытался привлечь к его написанию нас – центральных корреспондентов. Кандидатур было – на одной руке пальцы пересчитать. Я – корреспондент АПН, готовивший материалы исключительно для зарубежного читателя, отказался, сославшись на уже упомянутый мной 11-й параграф АПН. На редкость порядочный и скромный собственный корреспондент «Сельскохозяйственной газеты» (или она называлась «Сельская жизнь») Виктор Комаров сослался на то, что пишет в основном на сельские темы. Корреспонденты ТАСС Евгений Денисов и Всесоюзного радио Александр Подмогильный отпали по роду своей деятельности. Осталась только Валентина Журба («Социалистическая индустрия»), которая не просто близко знала Валентина Платоновича, но и дружила с ним. Так что в Магадане не нашлось ни одного Иуды, способного написать пасквиль на Березина. И тогда Шайдуров вызвал «варяга» – корреспондента «Известий» по Дальнему Востоку Арнольда Пушкаря. Приказ партийного руководства был выполнен в лучшей манере тех лет и опубликован в газете «Известия». Правда, напрямую Шайдуров не рискнул обвинять Березина – уж слишком большой авторитет был у этого человека. Пришлось изменить фамилию – вместо «Березин» стояла фамилия не то «Березкин», не то «Березов», но все в Магаданской области сразу поняли, о ком идет речь. У Валентина Платоновича вскоре случился инфаркт…

Многие из нас, журналистов, хорошо знавших Березина, пытались восстановить его доброе имя. Вместе с директором прииска «Ленинградский» Иосифом Марьяновским я неоднократно ходил в редакцию «Известий» в Москве, на Пушкинскую площадь – бесполезно: честь защиты мундира у известинцев оказался выше профессиональной чистоплотности. К тому же нас «успокаивали», ведь фамилии Березина в фельетоне не упоминалось.

Я очень быстро подружился не только с центральными собкорами, но и с магаданским телевидением и уже через три дня, в середине августа 1967 года уехал с телевизионщиками в свою первую командировку на прииск «Бурхала».

Три дня, проведенные на Бурхале, и особенно долгие беседы с директором прииска Владимиром Ефимовичем (вообще-то он по паспорту был Вульфом Хаймовичем) Фейгиным, прибывшим на Колыму молодым горняком по комсомольскому призыву в конце 30-х, заложили в моей душе те зерна, которые дали в дальнейшем положительные всходы, позволившие мне лучше понять и полюбить этот суровый край. Кстати, как я выяснил, основным костяком вновь организованного после ликвидации лагеря прииска, где директором назначили Владимира Ефимовича, – стали бывшие заключенные бурхалинского лагеря, где Фейгин был замполитом. Авторитет нынешнего директора и бывшего замполита лагеря был непререкаемым и честно заработанным. Старожилы рассказали мне интересный факт из жизни бывшего замполита. Как-то, обходя плац, он остановился около раздатчика хлеба. Эта процедура обычно была прерогативой вольнонаемного. Фейгину показалась пайка хлеба сомнительной. Он подошел, снял пайку с миски и перевернул ее – на обратной стороне хлебным мякишем был прикреплен маленький грузик. Взбешенный Фейгин со всего маху врезал вору плошкой в лицо. Разъяренная толпа готова была разорвать ворюгу. Но замполит остановил толпу – «Его будут судить!» Но, оказывается, судить собрались Фейгина за то, что он в присутствии заключенных поднял руку на вольнонаемного.

Во время работы над материалом «На Анадырь за икрой»

Когда Фейгину на суде дали слово, он был краток: «Его счастье, что я в зоне хожу без оружия – я бы пристрелил его на месте. Мы же здесь не капусту выращиваем, добываем золото, на которое потом окупаем у американцев самолеты и машины, тушенку и снаряды. И каждый грамм недоеденного заключенными хлеба – это тысячи патронов, недополученные нашей армией!» Владимира Ефимовича оправдали и освободили прямо в зале суда, а раздатчик хлеба получил по полной. Из моей первой поездки на трассу, в Бурхалу, я подготовил всего один материал – для Болгарии, о болгарских насосах, работающих на прииске. Попутно я, конечно, рассказал и о быте золотодобытчиков, а мои фотографии показали всю прелесть северной природы. Мне повезло – вечером я еще снимал осенний Бурхалинский перевал, а на следующий день уже те же места, но убеленные снегом. Кроме того, мы – Фейгин, парторг прииска Кубатьян и Наташа Мартемьянова из съемочной группы магаданского телевидения – посетили безымянную скалу, профиль которой напоминал профиль вождя революции. Прямо на месте создали комиссию и в преддверии юбилея Великой Октябрьской революции дали ей имя «Величавая».

Ночная смена

Когда я через десять дней вернулся в Магадан, моя 3-комнатная квартира на ул. Ленина уже была готова, но мой фотокор, проживавший в своей квартире с тещей, женой и двумя детьми счел (не без основания), что мне с супругой, которая должна была прилететь со дня на день, хватит и 2-комнатной. В дальнейшем наше сотрудничество с Борисом так и не получилось. Он был по своей натуре куркулем, жил только для себя и вообще был полной противоположностью меня, воспитанного по-другому, на иных ценностях.

Главной задачей собкора АПН было не столько написание собственных материалов, сколько привлечение большого количества внештатных авторов. Моим первым автором стал Эдуард Гунченко из СВКНИИ (как сейчас помню, это был рассказ о розовой чайке), затем подключился Альберт Мифтахутдинов. Как он умел привязать материал к, казалось бы, незначительной дате той или иной страны! Его очерки публиковались от Кубы – «Венсеремос» за Полярным кругом» до Польши – «Золотые врата» Брезы». Я был почти уверен, что все это он придумал. Но как! Сколько писательской фантазии. Он часто бывал у нас дома. Обычно приходил с пивом и селедкой, которую чистил и сервировал прямо на газетке, чем приводил в ярость мою жену: «Ну что вы, как вокзальные бомжи, с газеты едите!» А как он умел молчать! Мы могли по несколько минут молча сидеть друг против друга, думая о своем. И он смотрел на селедку своими большими грустными, как у теленка, глазами, и каждый из нас думал о своем.

Мой авторский актив постепенно расширялся и со временем в него вошли такие известные магаданцы, как Диков, Леонтьев, Томирдиаро, Этлис, Сандлер, Бирюков. Даже Николай Шило и Валентин Березин, несмотря на их высокие посты, неоднократно приглашались в качестве консультантов или соавторов моих материалов (Николай Диков – советский и российский ученый-археолог, открывший палеолит на Камчатке, Чукотке и Колыме; Владилен Леонтьев – советский писатель, историк-этнограф, фольклорист, переводчик, педагог; Савелий Томирдиаро – советский палеогеограф-мерзлотовед; Мирон Этлис – врач-психиатр, ученый-исследователь, был репрессирован, общественный деятель, сопредседатель областного общества «Мемориал», известный магаданский публицист и литератор; Асир Сандлер – советский журналист, писатель, был репрессирован. Автор книг воспоминаний «Узелки на память» и «Современники ГУЛАГа» (совместно с Мироном Этлисом). Основатель историко-просветительного, правозащитного и благотворительного общества «Мемориал» в Магадане; Александр Бирюков – магаданский писатель, публицист, занимался реабилитацией репрессированных на Колыме; Николай Шило – советский и российский геолог, академик АН СССР и РАН, Герой Социалистического Труда, Лауреат Госпремии СССР. – Ред.).

Скала Величавая. Август 1967 г.

Моя любовь к фотографии и некоторый опыт, полученный еще в Москве, позволяли мне довольно редко прибегать к услугам моего штатного фотокора. Да и работать одному в суровых условиях Севера было намного проще. Зато я зачастую использовал фотографии таких известных на Колыме фотографов, как Шумков, Дронов, Маргаритто.

Сразу же после возвращения из моей первой командировки на Колымскую трассу я нанес визит начальнику транспортного управления Северовостокзолота Абраму Геренштейну. Я просил дать мне удостоверение на право попутного проезда в машинах, следующих по трассам Колымы. Беседа с ним несколько затянулась, но я убедил его, что это положительно скажется на подготовке материалов о золотой кладовой страны. Уходил я с удостоверением за № 1 – синей «корочкой», в которой было сказано, что я имею право транзитного проезда на всех машинах, следующих по колымским дорогам. То есть я не имел права развернуть машину или приказать водителю ехать туда, куда мне надо было попасть, – только попутно! Впридачу к удостоверению я получил новенький полосатый гаишный жезл.

Владимир Фейгин. Прощание с Колымой. Лето 1969 г. Справа – фотоколлаж Василия Шумкова

Вскоре пришло первое редакционное задание – был объявлен общеагентский конкурс на лучший материал из местного музея. Никогда бы не подумал, что одностраничная зарисовка может занять первое место в конкурсе. Но именно мой материал «Суслик, знавший мамонта» о заспиртованном ископаемом суслике, опубликованный практически во всех журналах, издаваемых по линии АПН за рубежом, был признан самым оригинальным, и я получил не только благодарность в приказе, но и премию плюс гонорар.

Владимир Фейгин. Золотая седина

Перед самым началом учебного года в Магадан прилетела моя жена Тамара (сына пришлось пока оставить у тещи в Москве). С устройством на работу проблем не было. Правда, преподавать немецкий язык в школе после работы в московском вузе не было пределом ее мечтаний. Но раз надо – значит, надо.

Деньги на приобретение мебели для квартиры, которая одновременно была и корпунктом, пока еще не пришли. Из ящиков соорудил некое подобие секретера, пару табуреток и посуду предоставили Шумковы и соседи.

Раскладной диван остался мне от Коробейниковых. Жизнь налаживалась.

Корпункт на ул. Горького

А мне пора было, однако, начинать осваивать Чукотку. Посмотрев на карту Магаданской области, я выбрал бухту Провидения. И тут мне впервые пригодилось удостоверение корреспондента журнала «Пограничник». Уже при первой же остановке в Анадыре проверяющий прямо на борту документы офицер-пограничник с улыбкой заметил: «Наконец-то и о нас вспомнили». Он ошибался – летел я не к погранцам, а к шипшандлеру (портовый снабженец) Герману Лазаревичу Витухновскому, известному всем по сокращению Гелави. Гелави был дядей моего коллеги по АПН Миши Брука, о котором я уже упоминал ранее и повторю еще позже. Всю войну он прослужил в СМЕРШе (служба «Смерть шпионам») и неизвестно каким образом попал в эти края. Я остановился у него, и он посоветовал мне пойти в море. «Пока погода еще позволяет. Я устрою тебя к капитану Рачкову на гидрографическое судно „Прибой“». Сказано – сделано. Уже на следующий день я был на ледокольного типа судне финской постройки. Мне даже отвели отдельную каюту. Я впервые оказался в роли моряка и не знал, что море не моя стихия. Еще стоя у пирса, я почувствовал некоторое недомогание, а когда мы вышли в море и еще не успели дойти до поселка Сиреники, началось… Была-то всего-навсего так называемая мертвая зыбь, а меня уже выворачивало наизнанку. Весь день я обнимал судовые ванты и блевал за борт. Меня отпаивали жиденьким киселем и переселили из каюты в самый конец моторного отсека как можно ниже ватерлинии. К утру я немного отошел и поднялся наверх. Судно было не узнать – оно все было покрыто толстым слоем льда. Оказывается, ночью был сильный ветер, а температура воздуха опустилась ниже нуля. Тут снова поднялся ветер, яйцеобразное судно (оно поэтому и называлось – «ледокольного типа») стало мотать из стороны в сторону. Я снова потянулся к вантам, и тут как из-под земли появился капитан Рачков в своем знаменитом синем беретике: «Вы, уважемый корреспондент, снова в обнимку с вантами! А судно вот-вот перевернется. Вы, что, не видите – крен на правый бок. А ну немедленно помогите перетащить бочки на другой борт!» Я бросился перекатывать бочки и перетаскивать ящики на другой бок. Через полчаса работа была сделана, и тут помощник капитана заметил, что ветер поменялся и крен стал в другую сторону. Пришлось всю работу делать заново. Где-то через час я уже не замечал качки, а «спасал» судно. Вечером в кают-компании вся команда «Прибоя» поздравила меня с боевым крещением, и я понял, что все эти передвижения бочек с якобы надвигающейся угрозой перевернуться – общепринятый прием лечения от морской болезни.

На следующей день, сидя в кают-компании, мы, к нашему всеобщему удивлению, услышали по радио, что в связи с окончанием сезона все суда Магаданской области встали на зимний прикол. Я тут же попросил связать меня с магаданским радио и продиктовал им небольшой репортаж о том, как в труднейших погодных условиях г/с «Прибой» доставляет в поселки Чукотки праздничные подарки, почту и все необходимое для жителей прибрежной полосы Крайнего Севера. Через пару часов с извинениями за неточность магаданское радио поздравило всех нас с праздником и пожелало счастливого возвращения в бухту Провидения.

В бухте Провидения я успел еще познакомиться с известным на весь Север радистом Иваном Хомутовым – большим шутником. Сразу родился рассказ «Дотти Джемс целует русского полярника». Практически из небольшого факта из жизни радиста мне удалось рассказать об этом уникальном поселке на краю нашей родины. К сожалению, всю пленку я использовал на «Прибое» и поэтому сфотографировать Хомутова не смог и с удовольствием взял его портрет у Бориса Коробейникова.

Борьба с обледенением на судне «Прибой»

Сразу хочу предупредить – мои воспоминания о работе на Колыме и Чукотке в период 1967–1971 годов будут сопровождаться моими же материалами, написанными для зарубежных изданий АПН. Вы сможете познакомиться с тем, как в то время жили здесь северяне, какие у них были в то время проблемы, во что они верили и с чем это можно сравнить сегодня. Возможно, некоторые иллюзии были и за прошедшие годы (а прошло с момента моего отъезда из Магадана уже почти 45 лет!) безвозвратно утрачены. Что касается самого языка и стиля написания материалов, то это специфика работы журналиста, пишущего под перевод – словоблудие и красный слог здесь ни к чему: все равно при переводе все снивелируется.

Капитан «Прибоя» А. А. Рачков

Итак, один первых моих материалов в новом качестве корреспондента АПН в Магадане был об Иване Хомутове.

Весть о том, что действительный член Географического общества АН СССР Иван Никитович Хомутов, почетный полярник, известный радист и обладатель, пожалуй, самой шикарной бороды на всем Северо-Востоке, многократно поцеловал жительницу Гавайских островов Дотти Джемс, разнеслась не только по Чукотке…

Человек, о котором идет речь, проживает в советском арктическом порту Провидения – в нескольких сотнях километров от Аляски. Сутки пути – и я в гостях у этого «трансконтинентального донжуана». Дверь открывает пожилой человек могучего телосложения, с резкими движениями, добрым голосом и огромной бородой, прикрывающей его широченную грудь. Едва переведя дух, спрашиваю: «Правда? Насчет поцелуев с Дотти Джемс? Это правда?» Иван Никитович улыбается своей обезоруживающей улыбкой и, несколько смутившись, признается: «Был грех…»

А случилось это под Новый год. Иван Никитович снял пиджак, уселся поудобнее на стуле, поставил перед собой чай с вареньем и включил аппаратуру.

«Пип-пип» – ответил ему эфир. Настроился. В предновогодние дни в эфире всегда многоголосие – все спешат поздравить друг друга с наступающим Новым годом, пожелать здоровья, счастья, отличного эфира. Радист уже переговорил со своими постоянными коллегами в Америке, Австралии, Антарктиде и начал было настраиваться на Европу (с европейскими странами связь идет у него через Сибирь и Урал, а не через Америку, так как высокая сопка, у подошвы который приютился поселок Провидения, создает мертвое пространство и не пропускает радиоволны), как вдруг появился слабый сигнал – Хомутов настроился – Гавайские острова и новый коллега – женщина. Госпожа Джемс была настолько рада связи с советской арктической зоной, что в конце сеанса вместо принятого у радиолюбителей пожелания хорошего эфира отстучала «88», что означает в переводе «крепко целую». Ну что мог ответить ей Иван Никитович в эту предновогоднюю ночь, чтобы не уронить достоинство радиста, полярника и мужчины? Он нажал на ключ – «88-с» – «крепко целую многократно». «А как на подобные связи реагирует супруга?» – интересуюсь я. – «Да у меня этих связей…» – при этом он достает со шкафа огромные альбомы, в которых собраны открытки, подтверждающие его связь с радиолюбителями других стран. И с кем он только ни говорил! Антарктида – его любимый клиент. Дальние связи – самая сильная сторона его «слабости». Абсолютно все советские полярные станции – Мирный, Восток, Комсомольская, Лазаревская, даже санно-тракторный поезд, американская земля Берга, французская Тер Адели, Маршальские острова, земля Скотта, остров Макуори, все острова Австралии и Новая Зеландия, Гренландия, Панамский канал, Финляндия… Я тщетно пытался назвать ему страну, с которой он не был бы связан.

«Вот получаю я эти карточки, – поглаживая бороду, задумчиво говорит Иван Никитович, – они тоже получают мою карточку. А что они знают обо мне, о моем родном Провидения, о нашей Чукотке? Многое ли можно сказать на сухом языке радиолюбительского кода – точки – тире – точки – „Как зовут? Какая погода? Как меня слышите?“ А я уж почти сорок лет на Севере», и он рассказал мне о себе…

Молоденьким парнишкой с самодельным передатчиком сбежал Иван Никитович из дому в заполярный порт Игарку. Искал золото на Таймыре, зимовал на полярных станциях, замерзал на островах Ледовитого океана, строил «полярку» на чукотской реке Амгуэма и мысе Наварина в Беринговом море… Он первым в стране передал радостную весть об открытии геологами крупнейших месторождений олова на Чукотке, его «точки – тире – точки» звучали в эфире во время спасения челюскинцев… Потом война. Он встретил ее тоже с ключом в руках. Его ключ, уже известного в то время время радиста-полярника, очень помог связистам во время войны – кодированные данные, передаваемые им с маяка в эфир, позволяли советским и союзническим судам в сильнейший шторм и туман благополучно проходить самые опасные места Берингова моря…

Федор Редлих в Сусумане при минус 60

Жаль, что любительский код имеет такое ограниченное количество знаков. Иван Хомутов многое мог бы рассказать. Ведь он исходил пешком и изъездил на собаках весь Север. Но Провидения – его самый любимый поселок. Он влюблен в эту очаровательную бухте в Беринговом море с ее величественными скалами-воротами, множеством ответвлений и своеобразными северными красками. Он любит этот большой порт, куда обычно заходят и возвращаются суда, идущие в далекую Арктику. Он любит смотреть, как пополняют запасы топлива и воды караваны, как устраняются повреждения, полученные в тяжелых схватках с северными льдами, грузят новую бортовую технику, самоходные баржи, тракторы, вездеходы, контейнеры и грейферы (погрузчик с грузозахватывающим механизмом. – Ред.) для Чукотки.

Иван Хомутов

Здесь каждая сопка – легенда, каждое здание – история. Сама жизнь здесь – это подвиг людей, покоряющих суровый Север. Здесь вечная мерзлота, здесь почти нет растительности, сюда неделями не приходит почта, потому что бывают такие пурги, что люди не могут даже ходить на работу и в магазин. Двухэтажные дома заносит снегом до крыш, и жителям приходится откапываться. Но не было еще в Провидения такой пурги, которая бы остановила «точки – тире – точки» Ивана Хомутова.

«Эх, если бы можно было на ключе рассказывать моим иностранным друзьям все так, как мы рассказываем друг другу при встрече. Ведь я помню эти места, когда здесь была лишь пара яранг, когда тут шамана-то путного не было. А теперь – современные пятиэтажные дома со всеми удобствами, радио, телефон, скоро телевизор будем смотреть будем.

Бухта Провидения

Первый на Севере дом с лучистым отоплением построили. На вид обыкновенный 4-этажный дом, но в просторных квартирах здания нет привычных батарей под подоконниками. На улице мороз, пурга, а тут тепло – хоть босиком ходи. Этот пока что опытный дом для Севера построили из пустотных панелей, которые сейчас широко используются в строительстве. Конструкция дома такова, что горячий воздух гонится по отверстиям в панелях, проходит в полу, в стенах и потолке, отдавая все свое тепло помещению. Ну разве расскажешь об этом в минутной встрече в эфире? А о нашей музыкальной школе, широкоэкранном кинотеатре, кафе, ателье мод? А что уж говорить о чаплинских горячих источниках, в которых можно купаться в любые морозы», – старый полярник увлеченно рассказывает мне о своих друзьях – первопроходцах в освоении Крайнего Севера.

Перед глазами проходит галерея отважных неунывающих парней, весельчаков, острословов, больших оригиналов с самыми разнообразными странностями. Хомутов выдвигает ящик письменного стола и протягивает мне свою открытку, какие он рассылает в подтверждение радиосвязи с другими коротковолновиками мира. Во льдах Арктики изображен атомный ледокол «Ленин». В левом углу – сидящий добродушный белый медведь.

«Это вам, на память, – протягивает он мне карточку. – Кстати, вы не заметили, что медведь улыбается?» Только тут я заметил, что добродушное выражение на морде царя арктических полей действительно очень похоже на улыбку. «Вы знаете, над чем он смеется? О, это интересная история. Над ней смеялся в свое время весь Север.

Рассказывают, был на одной „полярке“ чудак. Что ни день, то новые номера откалывал. И была у него одна большая слабость, которой на Севере многие страдают, – не любил он белье стирать. Дело это понятное, на Севере воду изо льда топят, а чтобы натопить ведро воды, надо полдня поработать. Так вот, придумал он способ смены постельного белья без стирки. Купил огромный рулон белого полотна, положил в изголовье и приготовился зимовать. Пройдет неделя – помоется, протянет „простынь“ на одну длину кровати – и до следующей бани. К концу года в ногах у него уже красовался рулон грязной „простыни“, а в изголовье осталась всего на одну-две заправки. Прилетает самолет. Выгружают продовольствие, аппаратуру, медикаменты. „А новый рулон?“ – „Рационализатор“» жалобно заглядывает в глаза пилоту. – „Не уместился твой рулон, друг. Весной забросим, обязательно“. Вечером помывшись, наш вечно неунывающий полярник переложил грязный рулон снова в изголовье, перевернул его наизнанку и, сказав: „Ну что ж, с Новым годом!“, сделал первую протяжку».

Распрощавшись с гостеприимным хозяином, я вышел на улицу. Была на редкость хорошая для Провидения погода. В небе горели звезды далеких планет. Из окна Хомутова лился мягкий свет. Сейчас он снимет пиджак, повесит его на стул, поставит перед собой чай с вареньем. Потом включит самодельную аппаратуру, настроит антенну, проверит диполь, наденет наушники. Натруженные руки старого полярника лягут на ключ, и он потеряется в его ладонях. Через несколько минут в эфир полетят его позывные – «Всем, всем, вызывает Хомутов, Советский Союз».

Жаль, что так мало знаков в радиолюбительском коде. Старший инженер провиденской гидробазы Иван Хомутов мог бы много рассказать людям Земли.

Именно сейчас, вспоминая с трудом по крупицам эпизоды из моей магаданской жизни, у меня перед глазами встает Борис Черкасов – мой сосед по рабочему столу в политпубликациях. Он был намного старше меня – студентом с первого курса ушел на фронт, а по возращении поступил в МГИМО (ныне дипломатическая академия) и, по рассказам старших товарищей, вплоть до окончания этого по сей день, пожалуй, самого престижного вуза страны ходил в армейской гимнастерке с орденскими планками. Так вот, Борис мне как-то сказал: «Федя, если хочешь быть настоящим репортером, обязательно заведи дневник. Не обязательно записывать все события подробно, но оставлять краткие замечания типа «что, где, когда» – делай обязательно. Поверь мне, лет через 20–30 ты забудешь, что делал сегодня, с кем был. А вот короткие пометки в дневнике мигом освежат твою память». Как же он был прав! К сожалению, я начал вести такие записные книжки лишь после ухода на пенсию во время поездок с Рахмановым по Европе.

Футбол в бухте Провидения

Сейчас, когда я вспоминаю мою работу в Магадане, в голову почему-то лезут всякие смешные истории, которые сопровождали меня постоянно. А хотелось бы что-нибудь по-серьезнее. Поэтому вместо воспоминаний дам волю моим материалам, опубликованным за рубежом. Хочу сразу заметить, что я пытался избегать литературно-языковых излишеств – все равно переводчик «подсушит». А также избегал пропаганды в лоб, пытаясь делать ее завуалированной. Ну, и как можно реже употребляли слово «партия», показывая тем самым, что АПН дает объективный, непредвзятый взгляд на окружающую нас жизнь. И, пожалуй, самое главное – все мои материалы 60–70-х годов ХХ века изобилуют ценами того времени.

А ведь тогда средняя зарплата в Москве едва превышала 100 рублей. На Севере она была с учетом коэффициентов в два-три раза выше. Поэтому пенсия моей тещи в 80 рублей в то время намного предпочтительнее моей сегодняшней в 15 тысяч.

У Виктора Маргаритто, фотографа и мастера на все руки из Сусумана, я бывал довольно часто, как и он у меня в Магадане. Мне, бóльшую часть моей фотографической жизни снимавшему на самодельные камеры, было особенно интересно знакомиться с его выдумками в области фотографической техники. Когда я увидел у него фотографии размером 1×1,5 м, то с удивлением спросил: «Где печатал?» – «Пойдем, покажу». В большой комнате на стене, где обычно висят ковры, было пусто. Под потолком подвешен какой-то рулон с прорезью внизу, из которой торчит кусочек бумаги. Справа и слева вертикальные трубки, а внизу большой слегка наклоненный желоб. «Смотри», – сказал он и погасил свет. Еще щелчок, и в комнате зажигается красно-оранжевый свет. Напротив стены с желобом поставил диапроектор и вложил негатив. Ловким движением руки вытянул из желоба полтора метра бумаги и закрепил его на дне желоба. Включил проектор, и на стене появилось изображение. Отсчитав нужную выдержку, он погасил проектор. «Теперь смотри – самое главное» – зажужжал моторчик, и по стене ровным слоем потек проявитель. В конце желоба он попадал канистру, которая постепенно наполнялась. Витя кое-где массировал ладонью места, которые хотел особенно выделить. Когда появилось изображение необходимого качества, он выключил проявитель, и включилась проточная вода, уходившая в туалет. Затем снова щелчок, и уже из другой емкости по стене потек закрепитель. Пара минут, и снова вода. «Все, – сказал Витя. – Больше кина не будет» и включил свет. Я был ошарашен! Ну что тут сказать? – колымский Кулибин, да и только!

Виктор Маргаритто

Потом мы стали смотреть его фотографии. Одна из них меня заинтересовала – щупленький человек в очках держал на ладони кисть винограда, но на заднем плане виднелось заиндевелое окно и видны были сугробы. «А это кто?» – поинтересовался я. «А это отец колымского винограда – Николай Гутыдзе, грузин. Давно уже здесь». Мне не нужно было ничего больше рассказывать. Я уже знал – это то, что мне нужно… Прежде чем ехать к нему в поселок колымских шахтеров Мяунджу, где находилась крупнейшая на Колыме ТЭС, я навел справки о нем. Николай Георгиевич Гутыдзе был у себя в Грузии в местечке Чаква под Батуми известным виноградарем. Выращивал виноград, делал вино. И надо же было случиться неурожаю… Суд над ним был коротким – умышленное вредительство, и дорога в лагерь на Колыму ему была уже открыта.

Через пару дней я уже был в Мяундже. Ниже мой материал о нем, опубликованный в Болгарии.

Есть на Колыме, приблизительно в 700 км севернее Магадана, небольшой поселок энергетиков Мяунджа. Сводки метеорологов сухо сообщают: длинная зима с жестокими морозами и короткое сравнительно теплое лето. Среднегодовая температура минус 13,2 градуса, абсолютный минимум – минус 58, среднесуточная температура января минус 41,4, среднесуточная температура самого теплого месяца (июля) +13, 4. Старожилы поселка добавляют, что снег здесь сходит обычно где-то в середине мая, а в начале сентября уже снова выпадает (бывает, и раньше).

И вот на фоне этой суровой картины представьте себе отчет совхоза «Энергетик», в котором, в частности, есть такая фраза: «К концу мая в теплицах совхозя был снят урожай винограда в количестве 430 кг». В конце мая, то есть тогда, когда практически зрелого винограда даже на юге страны еще нет. Меня удивили не цифры урожая – 430 кг, а сам факт появления собственного винограда на вечной мерзлоте. Памятуя колымскую поговорку о том, что тысяча километров не расстояние, прилетел я на денек взглянуть на виноград да и застрял…

…Главного агронома совхоза Николая Гутыдзе найти было не так-то уж легко. В конторе сказали, что он в теплицах. «Да вы его сразу узнаете – маленький, щупленький, пожилой такой и шустрый – больше всех бегает». В царстве стеклянных рам в окружении помидоров, огурцов и цветов его не оказалось. «Минут десять назад уехал на поля. Но обещал задержаться там недолго – в коровнике его ждут. Вы уж лучше не пытайтесь его ловить – дело бесполезное, такой он у нас неугомонный – лучше всего его ждать здесь». Слова эти оказались пророческими. Ровно через полчаса во двор тепличного хозяйства влетел запыленный «Газик», и из него с необыкновенной легкостью выскочил довольно точно описанный в конторе грузин, одетый, несмотря на прохладный день, в легкий костюм, темную рубашку с плетеным галстуком.

«Ко мне? Журналист? Виноградом, небось, интересуетесь?» – спросил он с таким сильным грузинским акцентом, что мне показалось, будто я стою на проспекте Руставели в Тбилиси. Он говорил, как и все кавказцы, быстро, много и энергично жестикулируя руками. Из всего сказанного я понял, что визитом моим он не доволен, что все мы, журналисты, одного поля ягоды, падки до сенсаций, а в суть проблемы не вникаем. «Мы тут, молодой человек, не сенсациями занимаемся! У нас хозяйство, понимаете, а виноград – это перспектива. Без винограда прожить можно, а без лука? А без помидоров, а без редиски и огурцов? А без молока и яиц?»

Не нас, журналистов, учить изворачиваться. Я быстро объяснил главному агроному, что виноград – всего-навсего оперативный повод, ну, если хотите, оправдание перед главбухом за командировку, а на самом деле меня, конечно же, интересует все хозяйство и как можно подробнее. Лицо Гутыдзе мгновенно преобразилось. «Сразу видно, АПН – серьезная организация, не то что наша районная – им бы только сенсацию. Впрочем, все равно времени нет. Хотите – поехали со мной, по пути расскажу, покажу, даже угощу».

Дорога шла в стороне от знаменитой Колымской трассы. Окрестные сопки еще лежали в снегах, а на поля совхоза уже вышли тракторы и сеялки. Мертвой казалась эта серая, пыльная земля, и не верилось, что на этих полях что-нибудь может вырасти. Невольно вспомнилось высказывание одного дореволюционного исследователя, который как-то сказал, что эта земля и курицу не прокормит. Гутыдзе перехватил мой унылый взгляд и угадал, вероятно, мои невеселые мысли. «Когда-то и я думал, что Колыма может только металл да камень родить. Только что Тимирязев говорил? – „Нет плохих почв – есть плохие агрономы“». Я не знаю, как это удается мяунджинским земледельцам, но если с 342 га совхозных угодий они собирают в среднем по 83 центнера зеленой массы с гектара и заготовленного в прошлом году силоса им хватает до нового урожая, то, видимо, с агротехникой в совхозе все в порядке.

Проблема кормов на Севере – главная проблема животноводства. И ни для кого не секрет, что большинство мясо-молочных предприятий Севера убыточны. Убыточны в основном из-за привозных кормов. И тем не менее в нашей стране взят курс на неуклонное развитие северного земледелия. Почему? Кому нужны убыточные совхозы? Я не буду здесь вдаваться в глубокий анализ, скажу лишь, что производить молоко, яйца и другие товары сельского хозяйства при всей их дороговизне все-таки дешевле, чем везти их самолетом за тысячи километров с «материка». Да и попробуйте вы привезти, скажем, свежее молоко в Заполярье, когда туда месяцами невозможно добраться из-за непогоды.

«Наше хозяйство рентабельно», – сказал с гордостью Николай Гутыдзе. Сказал с такой гордостью, словно речь шла не о колымском совхозе «Энергетик», а о каком-нибудь совхозе-миллионере в Крыму. «410 дойных коров дают порядка 4800 кг молока в день. Поселок наш, насчитывающий около 4 тысяч человек, не в состоянии потребить все, и большая часть нашей продукции идет в соседние горняцкие поселки, на молочный завод в районный центр. 22 тысячи кур на клеточно-батарейном содержании несут в среднем 1 млн 246 тыс яиц в год (в пределах 8700 штук в день)». Может быть, и не стоило мне столь точно приводить эти цифры, но я дал в конце командировки главному агроному слово попытаться рассказать о том, что делают 220 работников совхоза на некогда «богом проклятой земле». Рассказать не в порядке хвастовства, а с показом трудностей и борьбы, которую приходится вести пионерам северного земледелия.

И если показатели совхоза «Энергетик» в молочном животноводстве (3050 кг в среднем на корову в год) не столь уж плохи даже для среднеевропейской зоны, то в области растениеводства, которым в совхозе занято всего 38 человек, есть, действительно, чем похвалиться.

Николай Гутыдзе – мечтатель в лучшем смысле этого слова. Когда тридцать лет назад он «прибыл» на Колыму, здесь не то что виноград – картошки никто не выращивал. Начинал с малого – сначала лук выращивал, чтоб людей от цинги лечить. Потом зародилась мечта вырастить капусту, потом – огурцы, затем – помидоры. Вот так и до винограда дошел. Но мечта мечте рознь. Гутыдзе – мечтатель-искатель, мечтатель-творец, и понял я это не в первый свой приезд в совхоз, а во второй – зимой, когда заехал к Гутыдзе, возвращаясь от шахтеров.

«Теплица везде остается теплица, – сказал мне мой московский коллега-журналист, когда я ему стал рассказывать о колымских огурцах и помидорах, – что в Подмосковье, что на Севере». – «Ой, нет!» – возражу я ему со всей определенностью. Вы когда-нибудь бывали на морозе за 50? Удовольствие не из приятных. В воздухе туман, дышать трудно, подметки даже самых теплых ботинок пронизывает до боли холод. Железо становится хрупким. Стекла промерзают насквозь. На внутренней стороне стен проступает иней. И вот в таких условиях в теплице, отделенной от внешнего мира всего-навсего застекленной рамой, надо поддерживать постоянную температуру плюс 20–22 градуса, а иначе вся рассада погибнет.

Николай Гутыдзе

Где-нибудь в Подмосковье или на Украине теплица строится прямо на земле. А здесь Колыма – вечная мерзлота, и специально разработанных теплиц для Севера пока еще нет. Первые проекты получаются слишком дорогими. Покуда проектировщики думают да гадают, как бы теплицы подешевле сделать, на месте тоже сложа руки не сидят. Решили строить стеллажные теплицы на сваях. Выглядит все это довольно просто – в мерзлоту загоняют 6-метроые сваи и «над полом» крепят специальные короба с землей, которую собирают летом в самых плодородных местах в долинах рек. В теплицах средней полосы подпочвенный обогрев не делается – он там просто ни к чему, а здесь приходится прокладывать трубы и гнать по ним перегретую воду (+120). Хорошо еще, что горячая вода дешевая (почти дармовая) – слив от районной электростанции, и тем не менее строительство одного квадратного метра теплицы обходится здесь в 200 руб.

Федор Редлих и Николай Гутыдзе

В совхозе 41 теплица общей площадью свыше 10 тыс. м . Из них 45% отведено под помидоры, 45 – под огурцы (виноград, как видите, даже своей жилплощади не имеет – располагается в пристройке между теплицами. Зимой выращивается лук и зеленка для кур. И вот здесь, по-моему, самое время поговорить о рентабельности этого колымского совхоза, работающего в крайне суровых климатических условиях. Рентабельность любого предприятия зависит от себестоимости выпускаемой продукции. Здесь, на Колыме, себестоимость сельхозпродуктов выше, чем на «материке», да и сама себестоимость одного квадратного метра теплицы немалая – 35 руб. Сюда входит отопление (электростанция отпускает совхозу, правда, воду по крайне низкой цене – 67 коп. за мегакалорию), содержание телицы, завоз земли и семян и многое другое. Так что снижение себестоимости продукции на Севере имеет один-единственный эффективный путь – повышение урожайности. А это – селекция, поиск, большая научная работа.

Ни одно учебное заведение страны пока еще не готовит, к сожалению, специалистов для работы в закрытом грунте. Все учебники обходят стороной и тему северного парниководства. В институтах Север остается белым пятном. Но жизнь не стоит на месте, практика ставит свои вопросы. И Гутыдзе учится, экспериментирует, пытается найти ответы на вопросы, которые ставит перед северным агрономом суровая Колыма.

Казалось бы, что проще – вырастить огурец. Но сколько встает попутных проблем: как создать лучший микроклимат, какая подкормка эффективнее, как вести опыление.

Сейчас, оглядываясь назад, можно понять, какую титаническую работу проделал этот уже немолодой человек. В совхозе было испытано 55 сортов огурцов и 38 сортов помидоров. А на вооружение принято только 5 сортов. Если бы это было специализированная статья, а не популярный рассказ о пионере северного земледелия, можно было бы подробно рассказать и о проводимых сортоиспытаниях, и о гибридизации. Вместо того, чтобы в отпуск ехать отдыхать к матери в Грузию, этот уже пожилой человек ездит по научно-исследовательским институтам, опорным сельскозяйственным пунктам, тащит на Колыму всевозможные черенки и семена.

В одной из теплиц Гутыдзе угостил меня на редкость ароматным огурцом. «Это – партенокарпий – сорт, не требующий опыления. Это вам, конечно, ничего не говорит. Тогда послушайте, как это было, когда такого сорта еще не было». И он рассказал мне презабавнейшую историю. Было это несколько лет назад, когда огурцы опыляли вручную. Естественно, много цветков не давало завязи и, несмотря на всю дороговизну, решили прибегнуть к помощи пчел. Самолетом, с полным комфортом перевезли с «материка» десять семей (ну не водятся на Колыме пчелы, как, впрочем, не уживаются и воробьи). Деньги, конечно, заплатили немалые… Да еще сахару эти пчелы съели пару центнеров – тоже деньги. Тут-то пришла агроному «гениальная» мысль: а почему бы не использовать ос, которых полным полно в окрестностях. Словно мальчик, бегал пожилой агроном с сачком в руках и ловил ос. Но проходит день, другой, неделя проходит… «Мне бы, старику, в справочник заглянуть, – корит себя Гутыдзе. – Хоботки у ос короткие. Не удался мой опыт. Сколько времени-то загубил».

Федор Редлих со своей «лейкой»

Четыре года назад в хозяйстве Гутыдзе снимали с одного квадратного метра 20 кг огурцов, и многие считали это потолком. Этим летом мяунджинские тепличники сняли в среднем по 35 кг огурцов, а ведущие мастера – до 45 кг (а это уже выше всесоюзных показателей) и по 15 кг помидоров. Совхоз дает труженикам Сусуманского района Колымы свыше 155 тонн свежих овощей в год уже начиная с мая.

Однако вернусь к себестоимости и рентабельности. Средняя себестоимость овощей в совхозе «Энергетик» (огурцы и помидоры берутся вместе) в связи с заметным увеличением урожайности составляет 1 руб. 68 коп. Продажная же цена по Магаданской области составляет 3 рубля (до 15 мая – 3,50). Вот и получается, что тепличное хозяйство, работающее на вечной мерзлоте, дает около 100 тысяч рублей прибыли в год. Но главная прибыль, по-моему, не в этих 100 тысячах.

У Николая Гутыдзе обширная переписка с учеными и практиками всего Советского Союза, десятки приглашений в самые именитые институты. Но Гутыдзе рассудил по-своему – что важнее – опыты на Юге, в результате которых будет открыт новый сорт винограда или табака, или практическая работа на Севере, где итог его работы необходим для поддержания жизни людей. Он сделал свой выбор.

Моя командировка подходила к концу, а я все еще никак не вывел на разговор о винограде. Мы вспомнили о винограде у него дома незадолго до моего отъезда. В небольшой квартирке на 5-м этаже нового совхозного дома. Холостяцкий стол был накрыт с чисто кавказской щедростью. Были вина, был коньяк – подарок друга, с которым учился когда-то и который теперь директор коньячного завода. «Как узнал, что я виноград здесь вырастил, ящик коньяка прислал. Ах, какой коньяк». Мы выпили. Он немного подумал, потом достал из шкафа крохотную бутылочку. Из нее не набралось и двух полных рюмок. «Это МОЕ вино из колымского винограда» (я-то уже знал, что виноград не продается и весь идет в детский сад бесплатно). Его глаза были грустными, своими мыслями он был где-то далеко-далеко. Я ни о чем не расспрашивал больше его.

Я и так все понял.

Другой на его месте возненавидел бы эту землю. А он решил ее покорить.

P. S. При расставании он попросил: будешь в Москве, постарайся достать мне бутылочку моего любимого вина «Чхавери». Я выполнил его просьбу, но об этом позже.

* * *

Спустя несколько месяцев меня вызвали на совещание собкоров в Москву, и я, естественно, захотел выполнить просьбу Гутыдзе и привезти ему «Чхавери». К тому же я узнал у знатоков грузинских вин, что это довольно редкое полусладкое вино типа «Тетры» или «Твиши», любимое вино самого Максима Горького, называвшего его «солнечным напитком». Поскольку в свободной продаже его не было, я пошел прямо в постпредство Грузинской ССР (по нынешним понятиям – Посольство Грузии). Встретил меня заведующий отделом печати, в какой-то мере мой коллега. Я рассказал ему о Гутыдзе, о винограде, урожай которого снимают уже в мае. Он не поверил ни единому моему слову. Но когда я показал ему фотографии гроздей на фоне замерзших стекол теплицы, он спросил: «Ну что вам надо?!» Я объяснил, что агроном просил привезти ему бутылочку «Чхавери», которого просто нет в Москве. «Хорошо, идите на Старый Арбат. Там недалеко от театра Вахтангова есть магазин „Консервы“. Спуститесь в подвал и спросите Барамидзе. Я ему позвоню». В тот же день с моим другом детства Альбертом, которого я вскоре устроил на строительство Билибинской АЭС, я посетил магазин «Консервы» на Арбате. Николай Филимонович уже знал, зачем я приду. Он тоже не поверил в то, что на Колыме выращивают виноград, но спросил: «Сколько вам надо?». И на наш вопрос: «Сколько можно?» старый торгаш допустил непростительную для себя ошибку, ответив: «А сколько унесете». Он не знал, что все уважающие себя мужчины Советского Союза всегда имели при себе «авоську» – вязаную в сеточку сумку, которую, как правило, носили в заднем кармане. Мы вынули нашу «авоську», и в нее вошло 27 (!) бутылок «Чхавери». Расплатились и пошли домой. Естественно, дома мы попробовали любимое вино Максима Горького. Осталось 25 бутылок. Через пару дней я улетал в Магадан. В Домодедово мои сибирские коллеги по АПН и знакомые из Магадана поинтересовались, что у меня в саквояже. Рассказал, и пришлось тоже дать опробовать столь редкого напитка. В Магадан прилетел довольно облегченным, а тут Мифтахутдинов (Альберт Мифтахутдинов – известный чукотский и колымский советский писатель, журналист, путешественник, общественный деятель. – Ред.) с Шумковым зашли в гости… Короче, в Мяунджу к Гутыдзе поехала одна (!) бутылка «Чхавери». Радости Нико не было предела – он, честно говоря, не верил, что я выполню его просьбу.

Теперь уже я с полным правом мог поговорить о колымском винограде. Все началось с того, что за счет сопутствующих культур при выращивании помидоров и огурцов (в нижнем ярусе) можно было выращивать тенелюбивые растения – нарциссы, тюльпаны, гиацинты.

Цветы ведь тоже нужны людям, особенно здесь – на Севере. Вот так, в виде побочного продукта, он стал выращивать и виноград. Первый виноград привозили на Колыму в августе с «материка» самолетами, и стоил он около 4 рублей за килограмм. Он действительно был дорогим – и для государства, и для покупателя. К тому же его невозможно довезти без потерь – он теряет и внешний вид, и качество, и витаминность. А здесь прямо с лозы – на стол. Правда, стоил он 5 рублей за кг и производить его на первых порах было просто невыгодно. Но в московской биохимической лаборатории провели анализ и выяснили, что колымский виноград (к тому времени после долгих опытов остановились на сортах Эмиль-рояль и Аля-Канте) на 0,35% превышает по сахаристости лучшие тепличные сорта Советского Союза. Вы спросите, почему? Да потому, что число часов солнечного света с апреля по август на Колыме больше, чем в приморской и европейской зоне. А знаете, какая в Приполярье освещенность? Я вынул свой немецкий экспонометр «Лунасикс» – свыше 90 тысяч люкс – почти в два раза выше, чем в это же время на черноморском побережье Кавказа. «Вот так, – улыбнулся Гутыдзе, – виноград на Севере – это не сенсация, это работа ближайших лет. При правильной работе можно довести себестоимость до 2 руб. за кг. Просто шуметь раньше времени об этом не следует. И поэтому не будем, пожалуй, пока говорить о винограде». На том и порешили.

Спустя год после моих материалов на Колыму приехало грузинское телевидение, а через год Николай Георгиевич покинул Колыму и уехал на родину. В Тбилиси ему дали однокомнатную квартирку. В начале 80-х я встретил его в Москве в гостинице «Россия» на встрече колымчан, и он подарил мне свою фотографию с написанным на обороте тбилисским адресом. К сожалению, я так и не успел посетить его, отца колымского винограда, в Грузии.

В Магадане меня удивляло многое – и прямые, пересекающиеся под прямым углом, как в Ленинграде, улицы, и обилие деревьев, и всегда выкрашенные в свежие разноцветные краски дома. Но больше всего меня удивило покрытие улиц – они были не асфальтированы, а покрыты огромными железобетонными шестигранниками.

Любопытство взяло верх, и я пошел к городским властям. Мне популярно объяснили, что морозостойкого пластичного асфальта в области пока не делают, а класть обыкновенный асфальт все равно, что деньги на ветер выбрасывать. Вот и придумали вариант из наборных шестигранников. С началом весны некоторые плиты, когда грунт начинает от таивать, правда, перекашиваются, но это так называемый сезонный ремонт, который с лихвой оправдывает укладку плохого асфальта. Вот так у меня появился репортаж о магаданских улицах под названием «Город на шестиграннике». К сожалению, оригинал утерян. Не сохранился в архивах и мой рассказ, зачем Магадану паровоз, когда сюда не ходят поезда.

Но больше всего бросались в глаза на фоне еще лежащих на улицах сугробов бронзовые от загара лица магаданцев. Ответ был прост – Снежка. Буквально через неделю материал был отправлен в Москву.

Город Магадан лежит на берегу холодного Охотского моря и не балует своих жителей теплом и хорошей погодой. Только в мае здесь начинает таять снег, а в сентябре землю снов покрывает белое покрывало. Тем не менее в столице золотого края, Магадане, можно увидеть очень загорелых людей, похожих на жителей черноморского, а не охотского побережья. В Магадане безошибочно угадывают: они вернулись со Снежной Долины.

Эта долина лежит в 30 километрах на север от Магадана, всего 40 минут городским автобусом. Высокие покрытые снегом горы окружают шестикилометровую долину, создавая в ней особый микроклимат. Высокие тополя и березы, редко встречающиеся на земле Колымы, чувствуют себя здесь так же хорошо, как и в средней полосе России. В Магадане может идти дождь, а в долине светит солнце. Горы защищают этот оазис тепла.

Снежная Долина. Май

Неслучайно на Снежной Долине Городской профсоюзный комитет Магадана для жителей севера построил дом отдыха на 400 мест. По соседству с двумя жилыми корпусами расположено здание, в котором находятся столовая, библиотека, кинотеатр, спортивный и танцевальный залы.

Отдыхающие на Снежке

Стоимость пребывания в доме отдыха составляет 8 рублей 29 копеек в день. Члены профсоюза платят всего 60 копеек. Остальную сумму покрывает профсоюзная организация.

На Снежную Долину приезжают не только в дом отдыха. Этот живописный регион привлекает любителей лыжных прогулок. Спортсмены имеют в своем распоряжении две лыжные базы, где можно отдохнуть и взять напрокат лыжи.

В выходные и праздничные дни на горных склонах яблоку негде упасть. Тридцать автобусов, курсирующих между автобусным вокзалом в Магадане и Снежной Долиной, ежедневно перевозят более 6 тысяч пассажиров. Пик сезона на Снежной Долине выпадает на апрель-май, когда на Колыме еще господствуют трескучие морозы. А в долине столбик градусника не опускается ниже 10 градусов. Солнце и абсолютное отсутствие ветров позволяют жителям Магадана ходить на лыжах в легких спортивных костюмах. Специалисты утверждают, что северный загар здоровее, держится дольше, чем черноморский. Зная популярность Снежной Долины среди жителей Магадана, Городской профсоюзный комитет заканчивает строительство трех домов отдыха на 600 мест. Специально для «дикарей», приезжающих с палатками в выходные дни, был открыт ресторан «Лесной домик». Городские архитекторы работают также над проектом спортивного комплекса Снежной Долины, который включает открытый плавательный бассейн.

С приходом лета дом отдыха «Снежная Долина» отдан в распоряжение детей. На его территории открыт пионерский лагерь «Северный Артек».

Так что если кто-нибудь увидит на южном пляже загорелого человека с белым следом от носков на щиколотках ног, не удивляйтесь – это магаданец приехал после катания на лыжах на Снежке.

Рассказывать о Магадане без роли в его жизни местного музыкально-драматического театра (ныне – музыкальный и драматический театр. – Ред.) просто невозможно.

Летом 1969 года столица советского северо-востока Магадан отмечала свое тридцатилетие. В этом же году Магаданский музыкально-драматический театр закрыл свой 31-й сезон. На первый взгляд парадоксально, что театр старше города. Однако факт остается фактом: города Магадан тогда не существовало, был только жилой район Магадан – Нагаево, который представлял собой скопление палаток и деревянных бараков, а театр уже работал. На его сцене играли «Женитьбу Бальзаминова» Александра Островского и «Коварство и любовь» Фридриха Шиллера.

Согласно статистике, Магадан является самым читающим городом Советского Союза. Газет и журналов тут выписывают больше, чем в любом другом городе. Социологические исследования показали, что 90% магаданской молодежи ходит в кино более четырех раз в неделю. Хотя этот город относится к самым малозаселенным областным центрам, покупка билета в городской театр отнюдь не самая простая вещь – почти всегда на кассе табличка: «Билеты проданы», будто в Магадане собралась вся интеллигенция Севера.

Первым каменным строением в жилом районе была почта, вторым – школа, построенная по личному распоряжению Надежды Крупской. Третьим каменным строением был театр. Ничего удивительного. Театр принес людям культуру, образование и знания. А ведь это так же необходимо, как воздух.

Есть ли разница между театром на Севере и театром на «материке»? Если да, то какая? Беглый взгляд на расклеенные по городу театральные афиши не даст нам ответа на этот вопрос, хотя репертуар Магаданского музыкально-драматического театра мог бы вызвать уважение у каждого театрала с континента. Философская драма Максима Горького «Старец», жемчужина ленинцев-драматургов «Кремлевские куранты» Николая Погодина, лирическая драма Леонида Зорина «Варшавская мелодия» – это новейшие театральные премьеры. Пьесу современной американской писательницы Вины Дельмар «Уступи место завтрашнему дню» ставили в Магаданском театре сразу же после ее премьеры на сцене Московского академического театра имени Моссовета. В Магадане радуются успеху классических и советских оперетт: «Королева чардаша», «Летучая мышь», «Баядерка», «Веселая вдова», «Фиалка Монмартра», «Цыганская любовь», «В поисках героев», «Севастопольский вальс».

Репертуар не является главной отличительной чертой Магаданского театра, скорее этой чертой является зритель.

Кто он – житель Севера? Что он думает о себе и об искусстве? В этом случае лучше обратиться к социологам. Ученые утверждают, что средний возраст романтиков, которые приехали на Север и осели здесь, составляет 28 лет. Характерной чертой молодежи являются поиски. Эта черта осуждает все пережитки и выступает за всякого рода инновации. «Двадцативосьмилетки» открывают золотоносные участки на берегу Северного Ледовитого океана и строят там жилые районы, прокладывают через Чукотку, скованную льдом, зимние транспортные маршруты, которые преодолевают гигантские МАЗы и грузовые внедорожники. Добывая золото, олово и уголь, ловя рыбу, люди Севера закаляют волю и силу духа, учатся думать по-хозяйски в масштабах государства.

Приходя в театр, житель этой земли хочет увидеть, если не идеальную, то, в любом случае, сильную натуру своего партнера или противника, с которым он может сразиться, как с равным. Неслучайно на севере часто проходят встречи актеров с аудиторией, обсуждения увиденных спектаклей.

Зритель Севера – это необычно деликатный театральный зритель. Независимо от того, хорош ли, плох столичный театр, он всегда остается столичным театром. Первым действием жителя Севера, выезжающего раз в 2,5 года в отпуск, это покупка билетов в театр. В течение многодневного пребывания в Москве, Ленинграде или Киеве, приезжая с Севера, начинаешь наверстывать театральные упущения, смотря постановки про запас на следующие два года. По возвращении домой он анализирует просмотренные во время отпуска спектакли, сравнивая их с постановками в местном театре.

Одним из самых важных факторов, влияющих на успех Магаданского театра, является талант главного сценографа – выпускника Московского художественного института имени В. И. Сурикова – Владимира Мягкова.

Материал о Магаданском музыкально-драматическом театре был опубликован в Польше, Венгрии и Болгарии

Еще студентом Владимир путешествовал по рекам Сибири, работал над мозаичным панно в Норильске за Полярным кругом. Норильску посвятил также серию своих полотен, которые вошли в дипломную работу. Тематика и колорит его работ обратили на себя внимание специалистов.

Как сценограф Владимир Мягков обладает необычным даром – воображение немедленно диктует ему плавную развязку представления, что, в свою очередь, помогает режиссерам в правильном выборе разных элементов, связанных с постановкой спектакля.

К удачным работам Владимира Мягкова бесспорно следует отнести поставленную в Магадане оперетту Франца Легара «Цыганская любовь». Действие происходит на фоне нарисованных кулис. Эти ироничные картины намекают зрителю, что не следует принимать всерьез разворачивающиеся на сцене страсти.

Эскизы декораций Мягкова неоднократно представлены на больших выставках, в числе которых юбилейная выставка «Советская Россия» в Москве.

Магаданский театр является единственным музыкально– драматическим театром РСФСР. Есть две актерские группы – музыкальная и драматическая – также оркестр, хор и балет. В некоторых представлениях выступают одновременно оркестр, хор и балет, что производит сильное впечатление.

Не одиноки голоса, утверждающие, что зритель с севера предпочитает музыкальную комедию драме. Статистика утверждает, что аудитория действительно охотнее и чаще смотрит оперетты.

Тягу жителей Севера к легкому репертуару можно объяснить характером работы человека на севере. Веселая, полная оптимизма оперетта – это своеобразный отдых, так необходимый людям, работающим в суровых климатических условиях.

Значительное место в репертуаре театра занимают современные пьесы зарубежных актеров. Их присутствие свидетельствует о стремлении театра познакомить зрителей с самыми интересными примерами мировой драматургии, а также говорит о творческих амбициях театрального коллектива и его руководителя Владимира Левиновского.

Левиновский был как бы специально создан для этого театра. Драматический актер, который закончил режиссерское отделение в Институте театрального искусства, отлично знает работу синтетического театра. Успешно ставит драматические пьесы, оперетты и оперы.

Характер его работы на Севере требует новых форм влияния на зрителя и его воспитание. Магаданский театр буквально опережает желания зрителей. Гастроли театра проходят не только вдоль так называемой Колымской трассы и в колхозах Чукотки, также охватывают побережье Охотского и Японского морей. Представления в отдаленных лагерях геологов – так проходят творческие дни актеров Севера.

Театр на Севере – это не роскошь, а ежедневная необходимость.

И это его главная отличительная черта.

Если говорить о культурной жизни Магадана, то хотелось бы вспомнить историю, связанную с гастролями Геннадия Пищаева в Магадане. Нынешнему поколению это имя мало что говорит. А в свое время он был не менее полулярен в СССР, чем Лемешев или Козловский.

Один из лучших теноров страны, он всю свою жизнь проработал во всесоюзной филармонии, так как с рождения был без одной руки и поэтому всегда выступал в черной перчатке. Я не был лично знаком с ним, но знал, что моя коллега по АПН Зоя Кочанова (работавшая до этого многие годы вместе с Громыко в ООН) была его близкой знакомой. И когда в Магадане афиши известили о предстоящих гастролях Геннадия в Магаданском театре, я пришел после концерта за кулисы. «Я друг и коллега Зои Кочановой…» Дальше вечер прошел так, словно мы были знакомы с ним вечность. Взяв еще пару артистов из театра, мы отправились ко мне домой. За чашкой чая, узнав, что моя жена и я оба германисты, Геннадий просто преобразился. «Вот это мне повезло. А я давно мечтаю исполнять «Аве Мария» на немецком языке, но никто не может мне поставить правильное произношение». Мы с Тамарой взялись за дело. Геннадий оказался хорошим учеником и уже через каких-нибудь двадцать минут практически без акцента декламировал текст. Осталось за малым – исполнить «Аве Мария». То, что случилось дальше, трудно описать словами – он запел, но так громко, что в доме напротив мгновенно зажглись окна. А он все пел и пел, оттачивая немецкое произношение. Было уже далеко за полночь. Когда он закончил свои «упражнения», из всех окон раздались голоса: «браво», «бис».

Сейчас Геннадию Пищаеву уже за 90, и я надеюсь, что он не забыл урок немецкого в Магадане в далеком 1968 году.

В середине лета проскочила информация, что к нам в Магадан едет Пиночет! Нет, не тот чилийский генерал – диктатор, который сверг Сальвадоре Альенде, а посол Чили в СССР – Оскар Пиночет, известный исследователь Антарктики (ведь Чили узенькой полоской тянется по западному побережью Южной Америки вплоть до Антарктиды, и интерес к Колыме у господина посла был чисто профессиональным). Мне пришлось сопровождать в составе нескольких журналистов г-на Пиночета по Колымской трассе. Особенно мне запомнилось посещение одного прииска в Сусуманском районе (название забыл). Нас привезли на полигон. В глаза бросились отмытые до блеска бульдозеры и главное – бульдозеристы в темных костюмах и при галстуках. Такое кондовое очковтирательство я видел впервые. В Москву от меня не ушло ни строчки о посещении чилийского посла. А вскоре пришла заявка из латиноамериканской редакции на материал о Колымской трассе, которую я выполнил на редкость оперативно. К чести моих коллег, скажу, что они не только опубликовали этот обширный материал с фотографиями в Латинской Америке, но и прислали мне в Магадан большое количество вырезок из газет.

Итак, вскоре пришлось еще, уже в какой раз, обратиться к Абраму Геренштейну – ветерану строительства Колымской трассы. Да простит меня читатель за то, что не делаю акцент на участии заключенных, которых в то время было огромное множество в колымских лагерях, в строительстве знаменитой трассы. Вернее, не опускаю, а умышленно не акцентирую на этом внимание, ибо в конечном счете все они (и вольники, и заключенные) делали одно большое, важнейшее для всей страны дело – осваивали Север.

На Колыме и Чукотке нет железных дорог, зато свыше 4 тысяч грунтовых дорог и 5 тыс. км зимников. Грузооборот самой северовосточной части страны, большая часть которой лежит в зоне вечной мерзлоты, превышает грузооборот автомобильного транспорта крупнейших стран Запада – Франции, ФРГ и Италии, вместе взятых.

Без автомашин невозможно себе сегодня представить современного пейзажа Севера, как нельзя было представить его себе лет 20 назад без собачьих упряжек.

У немногих трасс мира есть столь определенное начало, как у главной улицы Колымы. Магаданский морской порт. Тысячи современных судов швартуются у причалов Нагаевского порта, доставляя из разных стран мира и концов Советского Союза все необходимое для Севера. Из Магадана – столицы самой северо-восточной области Советского Союза, трасса уходит на север. Колымская трасса – жизненная артерия золотой Колымы. По ней в отдаленные поселки золотодобытчиков и геологов доставляются самые необходимые грузы – техника, стройматериалы, промышленные и продовольственные товары. Петляя между похожими на гигантские волны сопками, дорога уходит в глубь континента, разветвляясь на сотни более мелких дрог, упирающихся в поселки, прииски, карьеры. Трасса взбирается на заоблачные перевалы, зигзагами уходит в долины, пересекает бурные реки колымской тайги, неся на себе ежедневно тысячи машин самых последних отечественных и зарубежных марок – ЗИЛы, КрАЗы, «Уральцы», «Татры», «Шкоды»…

Первым всегда трудно. Особенно трудно было строителям первой на Колыме шоссейной дороги. С музейных стендов смотрят молодые лица ребят, приехавших в 30-е годы осваивать этот край. Но есть еще очевидцы событий тех лет, участники строительства этой легендарной дороги. Один из них – ныне начальник транспортного управления объединения «Северовостокзолото» Абрам Геренштейн (тогда – технический руководитель первой колонны) вспоминает: «Это случилось в феврале 1932 года. Продовольствия, заброшенного золотодобытчикам Колымы летом, по расчетам должно было хватить лишь до декабря. К тому же, непогода помешала вовремя разгрузить прибывший пароход. С большим опозданием на прииски, сквозь нетронутую тайгу, был послан конный обоз. Прошел месяц, а о его судьбе ничего не было известно. Приискам грозил голод, болезни. Именно в те дни родилась идея пробиться в глубь тайги на машинах, пробиться, несмотря на трехметровые сугробы снега и 50-градусные морозы.

За первую неделю было пройдено 30 километров. Дальше идти на полуторках-«Фордах» было бесполезно. В ход были пущены 60-сильные тракторы. С огромными санями-прицепами колонна из десяти тракторов двинулась в путь. Каждый километр давался с боем. Сегодня, словно страшный сон, вспоминают первопроходцы, как преодолевали горный рельеф, крутые перевалы, прижимы, коварные наледи. Вручную засыпали наледи и пласты подземных льдов. Породу возили тачками. Мороз обжигал легкие, весеннее северное солнце слепило глаза. Лопаты на морозе становились хрупкими, как стекло, – приходилось на месте ковать новые. За месяц были пройдены первые сто километров».

Ветераны смеются, вспоминая, как Геренштейн провалился вместе со своим трактором под лед. Сегодня смеются, а тогда, когда Абрам оказался вместе с трактором под куполом вспученного льда промерзшей реки и выбирался из ледяной ловушки по веревке, они здорово перепугались…

Есть на трассе отметка «203-й километр». Пролетая сегодня в автобусе дальнего следования это место, не каждый пассажир успеет даже увидеть дорожный знак, а тогда на преодоление этого участка горной трассы ребятам потребовалось 38 часов. Сегодня за эти 38 часов можно проехать по всему кольцу Колымской трассы длиной свыше 1400 км.

За год тогда было построено 263 км трассы, которой суждено было стать затем дорогой-кормилицей этого сказочно богатого, но безумно сурового края. И сегодня, отмеряя километры в кабине современного тяжеловоза, невольно восхищаешься мужеством людей, построивших в трудные предвоенные годы буквально голыми руками эту трансконтинентальную трассу.

Федор Редлих на развилке Талая – Магадан

Приказано отдыхать

Кого больше всех боятся водители? Обычно блюстителей порядка и госавтоинспекцию. Отношение к людям этой профессии, по-моему, во всех странах одинаково. Уж кто-кто, а они всегда найдут к чему придраться: то скорость превысил, то развернулся неправильно, то машину поставил не там… У нас на Севере с этим легче – инспектора в тайге встретишь реже, чем медведя. Здесь другие наказания. Любая оплошность со стороны водителя, любое нарушение правил – и пеняй на себя. Либо будешь «загорать» на морозе и ждать попутную машину, либо окажешься в кювете. В следующий раз на лихачество не потянет.

Но есть на Севере места, куда даже самые бывалые водители заходят с нескрываемым трепетом. Эти места – диспетчерские пункты. За стеклянной перегородкой – молоденькая девушка. «Вашу путевку, пожалуйста». Тренированный взгляд скользит по путевому листу водителя: загрузка, пункт назначения, время получения путевки, время убытия из предыдущего пункта… – «Путевка останется у нас – идите отдыхать!»

Бурхалинский перевал, 1967 г.

На Севере действует закон – после 12 часов с момента получения путевки и убытия с предыдущего пункта водитель обязан отдыхать. Никакие мольбы со стороны водителя (ремонтировался на трассе и успел уже поспать в кабине, хорошая погода – успею проскочить до следующего пункта, ссылка на то, что дома ждет жена или теща) не помогут. «И ведь надо же, – жаловался мне один водитель, – сажают на место диспетчера, как правило, молоденьких симпатичных девчат. Другую «пульнул» бы как следует, а эту как-то неудобно…»

В шоферском профилактории (а их в области 20) встречают, как дома. Сначала теплый душ. Потом рабочая одежда сдается в гардероб и взамен получают полосатую пижаму и тапочки на войлоке (чтоб тише ходить и не мешать другим). Здесь же по коридору столовая. В комнатах по 4–6 человек, мягкая постель, на столе газеты, журналы. На окнах – цветы. Если сон не идет, можно выйти в холл – сыграть в бильярд, посмотреть телевизор.

Ровно через 8 часов дежурная разбудит водителя, выдаст ему его рабочую одежду. Молоденькая девушка-диспетчер возвратит путевку и пожелает хорошего пути.

Горе тому, кто попытается проскочить диспетчерскую с целью сэкономить время – лишение водительских прав как минимум на полгода обеспечено.

Работники дорожных дистанций северных трасс – все равно, что врачи скорой помощи. В любое время дня и ночи, в самую лютую непогоду они выходят на дорогу, чтобы обеспечить безопасность движения. На Севере очень звучные и красивые названия мест – «Амгуэма» (по-чукотски – широкая, полноводная река), «Санга-Талон» (звучит почти по-испански, а на самом деле – обширные луга, по-эвенски). Дорожники могли бы с полным правом дать этим и сотням другим названия более сурового определения.

Как-то мне пришлось услышать шутку, что Ньютон рано умер, не успев вывести «закон всемирного свинства». По этому «закону» бутерброд обязательно падает маслом вниз, а погода портится под праздники. Не пытайтесь убедить колымских дорожников в обратном. Они приведут вам сотню доводов и примеров в защиту последнего.

Наледь на трассе

8 Марта – Международный женский день. Дома готовятся к семейным ужинам, наряжаются гости. Вдруг по селектору раздается команда, что первому звену дорожников надлежит срочно выйти в район «Дедушкиной лысины», как здесь прозвали один из самых коварных перевалов. Последние метели занесли трассу. По обе стороны перевала большое скопление машин, грузы простаивают, срываются графики, вхолостую работают моторы, пожирая сотни литров горючего.

Когда дорожники прибыли на перевал, пурга уже стихла. Но по воле людей здесь разыгралась новая пурга – из ротора снегоочистителя вырывается белая лавина и отбрасывается далеко в сторону. Мощный автогрейдер, идущий следом, окончательно зачищает полотно. Через несколько часов движение на «лысине» было открыто.

На другом участке иная беда. После оттепели ударили морозы – гололед. Не прибыть вовремя – значит поставить под угрозу жизнь водителей и сохранность техники. За сотню километров спешат сюда специальные машины, груженные шлаком и песком.

Здесь даже мороз дорожники используют с пользой. Небольшие выбоины на трассе дорожники заделываю смесью воды с цементом. Замерзая, эта смесь превращается в отличную заплатку.

Многочисленные капризы природы, однако, ничто по сравнению с наледями. В самых неимоверных местах трассы вдруг вырастают зеленоватого цвета дышащие паром бугры. Откуда, казалось бы, взяться воде в 50-градусные морозы в этих местах, где летом ее днем с огнем не сыщешь? Объяснение простое. В летнюю пору, выпадая в виде дождей, вода накапливается в недрах сопок. Зимой же, когда свирепые морозы сковывают все вокруг и промораживают грунт на несколько метров вглубь, они выжимают ее из-под ледяного пресса наружу. С грохотом лопается мерзлый грунт, и потоки воды, окутанные паром, устремляются вниз, заливая многокилометровые участки трассы. В других местах наледи возникают на реках. Реки на севере промерзают до дна, но если родник находится рядом, то вода, естественно, ищет выход наружу. Прорвав толщу льда, она разливается по поверхности, нанося огромный урон транспортникам. На помощь приходит мощная техника дорожников – бульдозеры, тракторы, снегоочистительные машины, грейдеры. День и ночь работают они, возводя многометровые снежные дамбы. Когда наледь не удается остановить, груженые автопоезда приходится тянуть буксиром. Но буксир на трассе – ЧП.

Закон трассы

Впервые я узнал этот закон неподалеку от колымского озера, носящего имя Джека Лондона (на Севере любят сильные натуры и преклоняются перед настоящими людьми). В кабину нашей машины набилось столько народа, что трудно было сказать, кто на ком сидел. В вечерних сумерках на дороге показалась одинокая фигура путника. Он не поднимал руки, не останавливал машину, но водитель притормозил. «Подвезти?»

Просто так люди на трассу не выходят. Водитель знает, что в любом случае пешехода надо подвезти. Будь то охотник, возвращающийся из тайги, или геолог, следующий на базу, – он твой гость, ибо ты, водитель, – хозяин трассы.

Огромные расстояния, суровая природа и специфические условия труда на Севере накладывают на людей здесь особый отпечаток. Вот, к примеру, «чифирни» – так здесь называют придорожные навесы, где водитель может остановить машину, вскипятить чаю, поговорить с встречным шофером. («Чифирня» – от колымского слова «чифирь», что по разным источникам означает крепкое кавказское вино у грузин или дурманящее вещество у сибиряков. На Колыме это слово означает очень крепко заваренный чай, действующий как бодрящий напиток). Нехитрое это сооружение – «чифирня». Пара грубо сколоченных скамеек, а над ними навес. В сухом месте надежно спрятаны сахар, чай, сухари, спички, консервы. Водитель, останавливающийся здесь, считает своим долгом оставить в каморке немного провизии и спичек. Я знаю водителей, которые никогда не останавливаются на чаепитие, но тем не менее постоянно пополняют запасы «чифирни». Не раз захваченные врасплох северной непогодой путники оценивали высокую человечность и бескорыстность подобных «чифиринь».

Другая особенность водителей Севера – взаимовыручка (правда, это присуще водителям вообще). Мне ни разу не приходилось видеть на трассе поломанную машину, чтобы она стояла одна у обочины. Две-три машины парковались рядом – в шесть рук на 50-градусном морозе или под проливным колымским дождем работа клеилась быстрее. А если невозможно было отремонтировать машину, любой водитель, зачастую с риском для себя берет на буксир коллегу (пусть даже с другой автобазы), теряя при этом время, заработок, выбиваясь из графика.

«Сам погибай, а товарища выручай», – это уж точно о северянах.

Год от года короче

Не правда ли, звучит парадоксально: год от года Колымская трасса становится короче. На первый взгляд да, но только на первый.

Техническая комиссия транспортного управления вот уже несколько лет работает по спрямлению дороги. Построенная в первые годы освоения Севера, Колымская трасса, естественно, велась по линии наименьшего сопротивления природе, петляла, возвращалась параллельно самой себе, обходила труднодоступные места. Раньше с этим мирились. Но теперь, когда на трассе появились десятки поселков, города, мощные автобазы с тысячными парками машин, ремонтные заводы и заводы транспортного и горного оборудования, «обувающие» в собственную сталь половину колымского бульдозерного парка, когда средний вес автопоездов перевалил за 30 тонн, а зачастую перевозят монолитные грузы весом до 100 тонн, – настало время модернизации дороги.

Первый этап – спрямление трассы. Теперь уже на большинстве участков трассы тяжелогруженые машины выдерживают скорость до 80 км/ч. Через колымские реки строятся новые мосты (кстати, основные бурильные работы и установки свай здесь выгоднее вести зимой, когда реки скованы льдом). Недавно началось бетонирование трассы.

Посмотрите на карту советского Северо-Востока. Условные обозначения помогут вам разобраться в ней. Синие извилистые жилки – это реки, голубые пятна – озера, тонкие красные нити – шоссейные дороги. Но есть на Севере дороги, которые не наносятся на карту, но которые прокладываются, существуют, за которыми ведется тщательное наблюдение десятками дорожных дистанций, в ведении которых находятся сотни бульдозеров и снегоочистительных машин. Это дороги-зимники.

В печати можно часто встретить ошибочное утверждение, что «зимники» – зимние дороги – возникли лишь в последние годы в связи с интенсивным покорением Севера. В действительности же люди на Севере с незапамятных времен предпочитали ездить зимой по дорогам, проложенным по льду замерзших рек, озер, морских заливов. Прокладывая нартовые дороги по руслу вымерзших рек и по берегу океана, древние чукчи на собаках проходили десятки тысяч километров и доставляли свои товары с чукотских ярмарок даже на Аляску. С такой дороги трудно было сбиться – она всегда приводила к жилью, ибо люди испокон веков селились у воды.

История знает немало смелых прокладок дорог зимой. В 1904 году по льду озера Байкал была проложена железная дорога длиной 45 км. За одну зиму тогда было переправлено на другой берег 2313 товарных и 25 пассажирских вагонов. Навеки вошел в историю другой зимник, проложенный по льду Ладожского озера и названный «дорогой жизни». По нему в суровые зимы с 1941 по 1943 год жители осажденного Ленинграда получали продовольствие и боеприпасы с Большой земли, эвакуировали больных и раненых.

На Чукотке из года в год существует несколько зимников. В основном это дороги, проложенные с берега океана, куда летом по Северному морскому пути приходят грузы, в глубь континента. Из якутского поселка Черский в столицу золотой Чукотки поселок Билибино (около 300 км), на перспективный золотодобывающий прииск им. Мандрикова (около 500 км), с заполярного порта Мыс Шмидта на крупнейший на Севере олововольфрамовый комбинат в Иультине (свыше 200 км) и др.

Чукотская тундра летом – это непроходимые топи, поросшие чахлой растительностью. Ноги утопают в мягком рыжеватом мхе. Гусеницы вездехода и трактора (единственных средств передвижения в тундре летом) оставляют после себя следы, похожие на живые раны, наполненные ржавого цвета водой (пройдут годы, прежде чем здесь снова появится растительность и зарубцует раны). Только мороз способен укротить эту топь, и его ждут как спасителя.

Задолго до наступления морозов в транспортных управлениях начинают готовиться к прокладке зимников. Учитывая опыт прежних лет, вносят предложения по спрямлению зимника. Определяют точное место организации дорожных дистанций, диспетчерских пунктов, профилакториев, подготавливают необходимую технику и стройматериалы.

С наступлением холодов в пробную поездку выходит легкий вездеход. Водитель еще раз на месте уточняет маршрут, расставляет вехи. Затем в путь отправляется колонна первопроходцев, сопровождаемая авиацией. Разведка с воздуха докладывает заснеженность, торосистость и разрушенность льда встречающихся по пути речек и озер. Геологи и гидрологи делают пробные замеры толщины мерзлого покрова, определяют грузоподъемность и скорость движения в наиболее опасных местах будущей трассы. Если путь идет по льду моря или заливов, гидрологи в зависимости от солености воды, структуры и толщины льда дают свои рекомендации. Через встречающиеся трещины наводят временные мосты.

Движение первой колонны похоже на серьезное наступление. Здесь есть своя тактика и стратегия, свои способы прокладки дороги. Если зимник прокладывают в условиях чукотской тайги, где ветры бывают не такими сильными, то во главе идет один мощный бульдозер, срезающий ножом толстый пласт снега. За ним три бульдозера волокут многотонный угольник с размахом в 10 и больше метров. Разрезая острием толщу снега, он утрамбовывает его своей торцевой частью. Протащив угольник несколько раз, начинают накатку дороги гружеными автомашинами, пока толщина снежного покрова не останется в пределах 6–8 см. Мощные бульдозеры и снегоуборочные машины убирают торосы, кочки, отбрасывают в сторону валуны, выравнивают дорогу. Через каждые 20–30 км колонна останавливается. В стороне от дороги ставятся передвижные домики дорожников, небольшая дизельная электростанция, походная мастерская. Несколько бульдозеров и тяжелых катков – вот весь парк дорожников, с которыми им предстоит в течение суровой чукотской зимы обеспечивать бесперебойное движение автотранспорта на своем участке. Через 100 км строится профилакторий для водителей, бензозаправочная станция, небольшой поселок для обслуживающего персонала.

На наледи

В тундре, где часто дуют свирепые чукотские пурги (скорость ветра способна сбить человека с ног), накатка «зимника» производится с той толщиной снега, какая есть. Тяжелые «волокуши» из труб, наполненных цементом, и интенсивное движение автомобильного транспорта делают такую дорогу ровной, как асфальт. Уплотненный таким способом снег не выдувается даже в самые сильные пурги.

На Севере есть много своих праздников. Старых и новых. Из древних праздников – праздник первого солнца, когда после долгой полярной ночи огненный шар на несколько минут появляется над горизонтом. А из современных – встреча первой колонны, пробившей зимник вдоль «материка».

Техника решает все

Журналистам в последнее время становится все труднее писать о Севере. Экзотика уходит из-под ног. Еще в зиму 1962–1963 года, когда месяцами держались морозы за 60 градусов, чуть ли не 80% всего заполярного автопарка встало на трассах из-за покрышек. Резина расслаивалась, лопалась, оглашая окрестность звуками сильных взрывов. После часовой стоянки водители были не в состоянии сдвинуться с места – затвердевшая резина буксовала. Для «отогрева» покрышек в ход шли костры, факелы, паяльные лампы.

В этом, 1970-м, году мне пришлось дважды проехать по зимнику от Черского до Билибино. Бóльшая часть рейса проходила в мороз 60 градусов. Я не видел ни одной «разутой», как тут говорят, машины. Новые шины северного образца, изготовленные омским и ярославским заводами, достойны наивысшей похвалы.

Или взять кабины. Помнится, пару лет назад водители ездили в собачьих унтах, а запасные валенки клали сушиться под радиатор. Сегодня у северных водителей щеголеватый вид – на ногах туфли, на голове берет, на руках перчатки (чтобы руки не пачкать). В кабине просторно, тепло и уютно. Но, не дай бог, что случится с машиной: выходить из такого уюта на 60-градусный мороз – удовольствие не из приятных. А на трассе всякое бывает.

Революция в отечественном автомобилестроении была совершена в 1964 году, когда конструкторские бюро начали работу по созданию специальных «северных» автомобилей. На них большое внимание уделялось термоизоляции кабин и подкапотного пространства двигателя (еще задолго до этого водителиумельцы ухитрялись проводить выхлопную трубе вокруг кабины, обогревая ее за счет выхлопных газов). Сегодня для утепления кабин применяют войлок, поролон, стекловолокно, листовой и напыленный пенополиуретан. Машины снабжены предпусковым обогревателем двигателя, в системе охлаждения применяются электромагнитные муфты отключения вентиляторов, шторки радиаторов, термостаты с твердым наполнителем. Топливные баки и аккумуляторные батареи подогреваются за счет отработанных газов. На машинах предусмотрен горный тормоз, который особенно полезен на затяжных спусках. Противотуманные фары и прожектор-искатель с управлением из кабины позволяют водителю совершать рейсы, казалось бы, в безнадежных условиях.

Скорость – понятие относительное

На Севере не любят обещать. Особенно не обещают приехать в определенное время. Строптивая погода Севера может подорвать авторитет. А что касается водителей, то они ей давно уже не доверяют и, уходя в рейс даже в самую ясную погоду, когда, казалось бы, ничто не предвещает беды, берут с собой недельный запас еды и курева. Всякое бывает.

Как моряки по волнам и небу определяют надвигающийся шторм, так и водитель на Севере по состоянию дороги и небу определяет приближение пурги. На размышления и приготовление к схватке со стихией водителю отводится не более десяти минут. Легкая поземка, ласкающая полотно дороги, мгновенно переходит в ураганный ветер. Небо становится свинцовым, а потом и вовсе пропадает. Свет фар пробивает снежное месиво не больше, чем на 5 метров. В такую погоду водители ведут машину, что называется, «наощупь», стараясь добраться до ближайшей дорожной дистанции или населенного пункта.

Пурги на Чукотке отличаются большой продолжительностью. Иногда ветер не стихает неделями. И если водителю не удается довести машину в самом начале пурги до жилья, он «пургует» вместе с машиной. К тому же у северного водителя в комплекте обязательно есть кукуль – теплый спальный мешок из оленьего меха (структура оленьего волоса трубчатая, и воздух в волосинках-трубочках долго сохраняет тепло). Все решает личная выдержка и психическая подготовка водителя. Не многие способны на такое одиночество под непрерывный вой пурги и после первого серьезного испытания не выдержавшие его покидают Север.

Когда непогода продолжается уже несколько суток, спасательная служба связывается с диспетчерским пунктом и выясняет, какие машины и в каких местах (по времени выхода машины на трассу это несложно определить) находятся «робинзоны». В беспросветную мглу один за другим уходят вездеходы спасателей, оснащенные средствами ориентации вслепую. Если не удается обнаружить машину в пургу, то в первый же просвет на поиски вылетают вертолеты.

Прошлой зимой во время затяжных пург мне пришлось выехать из Мыса Шмидта на помощь одному водителю. Это был опытный парень, работающий уже седьмой год на Чукотке, не раз попадавший в подобные условия. В душе мы были уверены, что с ним ничего не случилось, но беспокойство не оставляло. В пургу может случиться непредвиденное. Выйдет из строя мотор – водитель может замерзнуть (ведь кукуль он мог забыть дома или оставить на базе, понадеясь на хорошую погоду), переменится ветер, и выхлопные газы будут поступать в кабину – водитель может угореть…

Вездеходчик-спасатель довольно быстро нашел занесенную чуть ли не самую крышу машину. В кабине отечественного ЗИЛа, где спокойно могли уместиться три-четыре человека, сидел заросший и прокопченный водитель. «Ну как, загораем, Петя?» – спросил вездеходчик. «А что нам, впервой, что ли? Мне так вообще везет: в прошлом году Новый год справлял в машине, а сейчас свое тридцатилетие. Как знал, что так получится, – даже выпить захватил. А в остальном порядок. Набрал снега в ведро, воды натопил. Примус у меня всегда с собой, еды хватает. Вот сижу, чаи гоняю да задачки решаю. Я ж в вечернем техникуме учусь». Он еще долго рассказывал о том, что делал и как жил эти четыре дня. А я подумал: «Вот она – экзотика буден».

Убытки или затраты?

Недавно я прочитал в немецкой газете «Ди Прессе» сетование на то, что ремонт машин у нас на Севере зачастую обходится дороже, чем покупка новой. Что верно, то верно (на Западе тоже иногда о нас пишут правду). Скажу больше того – доставка машин с завода на Север иногда чуть ли не в два раза выше стоимости самой машины. Расскажу в связи с этим случай, который произошел здесь этой зимой.

На базу прибыли из центральных районов страны новые топливозаправщики «Уралец-375» – огромные машины с тремя ведущими осями. Встал вопрос переброски этих бензовозов в глубинные районы за 500 с лишним километров. Машину подобной марки без разборки перебросить даже самым современным вертолетом невозможно. А большие грузовые самолеты не в состоянии сесть на слабой полосе местного аэродрома. Подсчитали, что переброска только одного заправщика вертолетом в разобранном виде и сборка его на месте обойдется в 16 тысяч рублей – это больше, чем стоимость самой машины. Выход оставался один – гнать машину своим ходом с полной загрузкой.

В сопровождении техники – бульдозеров, тракторов, самоходных кранов – «Уральцы-375» благополучно прибыли на новое место жительства, пробив и укатав заодно новый «зимник».

Учитывая трудности, связанные с доставкой на Север запасных частей, моторов и целых блоков, здесь было построено большое количество ремонтных цехов и заводов, где работают специалисты с поистине золотыми руками. О водителях не стоит и говорить: казалось бы, в неимоверных условиях, в пургу, на открытом воздухе в морозы под 60 и ниже северные водители в состоянии не только произвести текущий ремонт машины, но и, если надо, изготовить на месте с помощью подручных средств необходимую деталь.

Не могу здесь не упомянуть визит на Магаданский ремонтномеханический завод инженеров чешского завода «Татра». Автомобили этой фирмы, пожалуй, самые любимые и востребованные на Колымской трассе машины. Эти красавицы с двигателями с воздушным охлаждением великолепно зарекомендовали себя в суровых условиях Севера. Головной болью для всех были только жиклеры – на пыльных трассах в летнее время они быстро выходили из строя, и машины простаивали. Заказывать их в Чехословакии и потом за тысячи километров самолетами перебрасывать в Магадан было слишком накладно. И тогда их начали делать в Магадане. Доводка проводилась вручную, и чешские инженеры удивились, как молоденькие магаданские девчушки, зажав между пальцами детальку, «ловили» микроны. Десятки готовых жиклеров проверили они своими микрометрами – ювелирная работа.

Да, ремонт на Севере обходится дороже, чем на заводе-изготовителе, но с учетом транспортировки машин на завод и обратно – это необходимый и в конечном счете оправданный шаг. Ведь выигрывается главное – время, а время на Севере – действительно золото: в прямом смысле – это дополнительные килограммы золота, вольфрама, ртути и олова, сотни тонн рыбы. Вот и получается, что не все убыточно, что дорого.

Миллион тонн в год

Именно такое количество самых необходимых грузов для северян – начиная от угля и строительных материалов и кончая детскими ползунками и надувными шариками – перевозят по дорогам-«снегурочкам», которые рождаются с сильными чукотскими морозами и умирают в мае, чтобы снова родиться осенью.

И если вы посмотрите на карту советского Севера, знайте, что, помимо обозначенных красными нитями шоссейных дорог, проложенных в неимоверно трудных природных и климатических условиях, есть еще тысячи километров не менее сложных трасс, которых нет на карте. Эти дороги проходят по нетронутой тайге и тундре, по снегу, который становится на морозе сыпучим, как манная крупа, и словно пыль поднимается и повисает в виде снежного тумана в воздухе, играя разноцветными радугами в лучах северного солнца.

Эти дороги – памятники людям, покоряющим и осваивающим суровый Север.

В мою первую командировку на прииск «Бурхала» и знакомство с человеком-легендой, совестью Колымы (именно так я характеризую Фейгина) Владимир Ефимович, человек в высшей степени интеллигентный, несколько стесняясь своего вопроса, как-то неловко спросил меня: «А почему Вы Гансович? У Вас, что, немцы в роду?» Я объяснил ему, что все очень просто: мой отец – австриец, участник вооруженного восстания шутцбунда в феврале 1934 года против поднимавшего голову германского фашизма. После поражения восстания и начавшихся преследований вынужден был, как тысячи других австрийцев, покинуть страну. Многие нашли политическое убежище в СССР. Всех прибывших в СССР австрийцев, а их были тысячи, разбросали по всей нашей стране – в Ленинград, Харьков, Сталинград… Большинство оставили в Москве. Отца моего отправили в Ленинград на Кировский завод, где он работал даже во время блокады.

«Так вы австриец! А у нас в Ягодном на базе работает грузчиком австриец Петер Демант». Эта новость меня, естественно, заинтересовала, и, как только появилась возможность, будучи в Ягодном, сразу же пошел на базу. Спросил, где тут работает Демант, и мне показали на невысокого сухопарого старичка (именно таким я его тогда увидел, хотя было ему в ту пору слегка за 50), разгружавшего фуру. Я подошел поближе и окликнул его: «Herr Demant!» (господин Демант – по-немецки). Он вздрогнул, встал по стойке «смирно», слегка подняв плечи и втянув голову. Он был весь как натянутая струна. Вид у него был явно испуганный. Мне стало жаль его, и я поспешил разрядить обстановку. Сказал, что я корреспондент АПН, работаю в Магадане, а о его существовании узнал от Фейгина. По-немецки заговорил с ним потому, что думал доставить ему удовольствие услышать родную речь. Постепенно он оттаял, хотя был все еще очень напряжен.Через пару дней я снова был в Ягодном и привез ему кое-какую литературу на немецком, чему он был несказанно рад. Постепенно мы стали неплохо понимать друг друга, и я добился его расположения.

Петер Демант с хозяйкой метеостанции Багталой Сулеймановой

В гостинице я уже не останавливался, а жил у него. Беседовали мы на самые разнообразные темы – о зарубежном кино, спорте, но никогда не говорили о политике. Он как бы проверял меня – «а вот помнишь? Или «а ты слышал?» Именно от Петера я узнал, что есть такое озеро «Джек Лондон», и у меня сразу родилась идея подготовить материал для американского читателя. «Идея интересная, но кто меня отпустит? Да и отпуск на это тратить не хочется». Ну, на то я и корреспондент из Москвы, чтобы улаживать такие мелочи. Пошел в горком профсоюзов, объяснил, что готовлю пропагандистский материал для Америки. В Ягодное я уже приехал с письмом, в котором руководству базы предписывалось откомандировать тов. Деманта П. З. в мое распоряжение сроком на 10 дней и обеспечить выполнение важного задания Москвы. Руководство базы взяло под козырек и поинтересовалось, чем может быть нам полезно. Мы не скупились – ящик тушенки, колбасы, всевозможные крупы, макароны, сахар, чай и вообще все, чем можно было поживиться.

Командировка на озера была целой эпопеей, которую Петер довольно красочно описал в своей книге «Мои три парохода» (тут следует добавить, что все свои книги он писал под псевдонимом Вернон Кресс и все их можно найти в интернете).

Ниже представляю вашему вниманию сильно сокращенный вариант очерка об озере, который был опубликован в США, в журнале «Совьет лайф».

Джека Лондона – так называется крупнейшее на Колыме высокогорное озеро. Его длина 12 км, ширина – 4 км. Окруженное непокоренными вершинами и нетронутой тайгой, оно стало туристической Меккой Магаданской области.

Сейчас уже трудно достоверно узнать, кто дал этому сказочно красивому озеру имя американского писателя, на произведениях которого не одно поколение воспитывало в себе мужество и стойкость, честность и преданность дружбе. И неслучайно особенно популярны были и остаются произведения Джека Лондона у геологов – людей, покоряющих «белое безмолвие», совершающих подобно героям Лондона длительные изнурительные маршруты, знающих радость встреч и горесть разлук, умеющих скупо восхищаться неповторимой красотой северных пейзажей.

В начале 30-х годов прошлого столетия в районе безымянного озера работали геологи. В свободное время, удобно усевшись на плоту, они частенько катались по озеру и в который раз перечитывали вслух небольшой томик с северными рассказами Джека Лондона. «Хорошо бы назвать в честь писателя какое-нибудь колымское озеро» – подал кто-то мысль… Неловкое движение одного из геологов, и книжка, выскользнув из рук, упала в воду. Это происшествие, как гласит легенда, и натолкнула геологов на мысль дать имя Джека Лондона этому озеру.

От районного центра, поселка Ягодное, до озера по спидометру 62 км. С первого раза, в августе 1968 года, добраться туда мне не удалось – уже за десяток километров от озера нас встретил непроглядный туман. И вот спустя год – в июле 1969-го – вторая попытка.

Погода такая, что старожилы давно не помнили, – ярчайшее солнце и безоблачное небо. Радость наша была преждевременной – на 41-м км трассы машина не смогла двигаться дальше. Огромные валуны, оставшиеся после весенних оползней, и не сошедшая, несмотря на палящее солнце и 23-градусную жару, наледь преграждают дорогу. Выход один – идти пешком. Дорога едва заметно тянется вверх. Мой гид, основатель местного туристического клуба «Абориген» Петер Демант успокаивает, что обратно дорога пойдет вниз, и это будет через неделю очень кстати. У каждого из нас за плечами 30-килограммовые рюкзаки. Со стороны мы больше похожи на вьючных животных. Чего только мы не тащим с собой – палатку, спальные мешки, веревки, ведра, еды на месяц («Идешь на неделю – бери на месяц» – говорят таежники). Одна только аппаратура и пленки весят 15 кг. А тут еще комары! Они едят поедом, лезут в рот, глаза и уши. Химия бессильна! Действительно уж, желающий встретиться с Джеком Лондоном, должен принять муки адовы.

Озеро открывается сразу. Сверху оно похоже на причудливый язык от старого башмака с дырками-островками. Далеко-далеко сквозь вечернюю синеву видны горы Колымского хребта. Справа – наивысшая точка Магаданской области пик Абориген (2586 метров). Наш трудный путь к озеру был вознагражден – Абориген очень редко бывает открытым. И, казалось, не было утомительного пути, не ели комары, не урчал голодный желудок. Быстро спустившись к озеру, мы разбили палатку, попили чайку и принялись за работу, памятуя, что колымская погода в любой момент может преподнести сюрприз. Вечернее солнце ласково поглаживало суровые скалы, отражало в нетронутой водной глади болотистые с пестрым мхом берега озера. Помня рассказы Петера о холодной суровости озера в непогоду – не терял времени даром. Надвигающиеся белые колымские ночи все больше возбуждали фотографический азарт.

Несмотря на температуру воздуха +23 градуса, озеро местами еще не освободилось ото льда, а мои прогулки по кромке льда в поисках выгодного ракурса неоднократно заканчивались плачевно… Усеянные валунами ледникового периода берега изобилуют отмелями, которые вдруг неожиданно исчезают, и скорее ощущаешь, чем видишь, глубокие мрачные впадины. Глубина озера местами достигает 60 метров. В таких местах озеро производит жуткое впечатление. Темно-зеленая вода кажется безжизненной. Зато на отмелях дно просматривается на многие метры. Видны разноцветные камни, водоросли, стайки хариусов, не боящихся людей.

Колымский оптимист Петер Демант

Солнце садится медленно, окрашивая заснеженные горы и лед озера в розовый свет. Словно маленькие дельфины, выпрыгивают из воды хариусы. Своеобразная игра рыбешек послужила названием соседствующему с Джеком Лондоном озеру Танцующих Хариусов. В ближайшие дни мне предстояло познакомиться со всей системой озер и проток Джека Лондона. Их названия – плод фантазии геологов – Анемон, Мечта, Чайка, Неведомое, Пурга, Верность… Всего около 20 озер, плавно переходящих из одного в другое, под одним общим понятием «Озеро Джека Лондона». На следующее утро наш путь лежал в дальний конец озера, именуемого Зелеевские озера. Сейчас здесь тихо и почти безлюдно – только два рыбака-любителя, приехавшие из города провести свой отпуск на лоне природы, напоминают о цивилизации. Быт их прост и романтичен – небольшой рубленый домик (скорее шалаш), рыболовные снасти да лодка.

А во времена Второй мировой войны в этом конце озера находилась советско-американская наблюдательная метеостанция. Советские и американские специалисты вели метеорологические наблюдения и сообщали данные в центр. Точные сведения о состоянии погоды в районе Колымского нагорья были крайне необходимы для летчиков, перегонявших самолеты с Аляски. После войны, в 1948 году, на одном из многочисленных островов озера была создана постоянная метеостанция Магаданского управления метеослужбы. Целый день я посвятил знакомству со станцией – ее обитателями, аппаратурой, тонкостями, казалось бы, нехитрой работы. Дома, включая радио или телевизор, мы слышим привычные слова «Сегодня в Магадане температура воздуха…» Далее следуют скупые сведения о том, что ждет нас в ближайшие дни. И ведь мало кто из нас задумывался над тем, что, чтобы самолет шел по правильному курсу и вовремя прибыл в пункт назначения, чтобы моряки не попали в шторм, а воскресная вылазка по грибы не была омрачена неожиданным дождем, по всей стране разбросаны эти рядовые армии погоды. Жизнь на станции сродни службе в армии – жесткий распорядок дня. Строго по графику в любую погоду проводятся метеорологические, гидрографические и аэрологические наблюдения. Определяются уровень воды, ее температура, температура воздуха, атмосферное давление, видимость, скорость и направление ветра. Все мыслимые и немыслимые собираемые по специальному международному синоптическому коду данные передаются в метеоцентр, где они обобщаются и на их основании выдается прогноз погоды.

Свыше 200 км прошли мы с Петером по окрестностям озера Джека Лондона. Наши лица покрылись бронзовым загаром, ремни на брюках пришлось затянуть на три дырки туже. Рюкзаки стали легче, и обратный путь казался короче. Солнце клонилось к горизонту. На флагштоке метеостанции в нашу честь подняли, словно на корабле, разноцветные флажки. В воздух взвилась ракета.

До новой встречи, Джек.

Не сочтите это за саморекламу или восхваление Петера Деманта как наблюдательного писателя, но приведу два эпизода из его книги «Мои три парохода», вышедшей, как и все остальные его произведения, под псевдонимом Вернон Кресс.

Мы долго всматривались в воду и обнаружили зеленый чехол штатива с блестящей никелированной головкой. Он висел на скальном носике на глубине не менее восьми метров, над гораздо более глубокой пропастью. Мужики думали-гадали, советовались, а ветер задувал, лед начал затягивать поверхность воды… И я решился:

– Чушь все это! Какие там кошки или магниты – нырять надо!

Они поглядели друг на друга. Лицо Редлиха стало кислее лимона.

– Вижу, ни у кого нет особой охоты нырять. Что же – придется мне.

Они облегченно вздохнули и повеселели.

Я сбросил одежду, остался лишь в нижнем белье и, взяв руку камень, который служил в лодке якорем, прыгнул за борт. Потом на станции узнал температуру воды – четыре градуса! Ощущение – будто попал прямо в пекло: вода обожгла тело, перехватило дыхание. Видимость, наверное, метров 15 – как на воздухе! Но первая мысль, что больше не могу: жгучий холод, нестерпимое давление и боль в ушах. Однако отпустить камень, который тянул меня вниз, не хотел – знал, знал, что нырнуть вторично сил не будет, – и я впился глазами в светлое пятно: никелированная головка штатива блестела, как фонарь. Вот уже передо мною! Я вцепился в штатив мертвой хваткой и выпустил камень – давление толкнуло меня наверх, я выскочил из воды по пояс. С криком «ура!» кинул проклятый штатив в лодку, меня схватили три пары рук и перетянули через борт.

Петер Демант на озере Джека Лондона

…На меня набросили большой тулуп… На острове мне налили стакан спирта, я его опрокинул, даже не поморщась, затолкали в мощный кукуль – спальный мешок из двойного меха, в котором можно ночевать на самом сильном морозе. Я отоспался в нем, и у меня даже не появился насморк – всегда замечал, что человеку, если он сыт, выспался и не устал, холод не страшен…

Федор Редлих на озере Джека Лондона

В другой раз мы отправились на моторке к Неведомому. Жена начальника станции, казашка Багтала, сидела за рулем с сыном Русланом, лет восьми. Редлих бродил по кромке льда, чтобы нас сфотографировать, и неожиданно провалился. Я схватил «лейку» на шее, которую у него взял, а он, поднимая другую камеру над головой, по горло в воде с шугой, закричал:

– Диафрагму восемь ставь! И солнечную бленду!. . Диафрагма восемь!

Вот это был энтузиаст! Мы долго смеялись…

Во время нашего посещения озера и его окрестностей я узнал о Петере Деманте всю его нелегкую жизненную историю.

Он родился в 1917 году в столице Тироля городе Инсбруке. Его отец Зигмунд Демант был офицером генерального штаба австрийской кайзеровской армии. Во время 1-й мировой войны попал в русский плен, но бежал из лагеря. Добрался до Китая, а оттуда на перекладных в Скандинавию и затем в родной Инсбрук. После поражения австрийцев в Первой мировой Австрии было запрещено иметь свои вооруженные силы, а никакой гражданской профессии у Деманта-старшего не было. Поэтому он с семьей снялся с насиженного места и завербовался в румынскую армию. Поселились в Черновцах, которые с незапамятных времен считались окраиной австро-венгерской империи. В городе была большая немецкоговорящая колония, в школах шло обучение на немецком языке. После окончания гимназии Петер получал высшее образование в Германии (технический университет в Аахене) и Праге. А в 1939 году румынская Буковина перешла к Советскому Союзу. Найти работу молодому Петеру с превосходным образованием, знанием 8 иностранных языков в Черновцах было непросто, и он устроился на работу в краеведческий музей.Но тут выяснилось, что молодой Петер Демант в свое время был призван в румынскую армию и даже получил специализацию шифровальщика. Этого оказалось достаточным, чтобы его признали шпионом сразу трех стран, и он получил свой первый срок. Отбывал он его на соляных рудниках в Сибири.

Памятуя побег своего отца из русского плена, Петер тоже совершил побег и двинулся в сторону Китая. И надо же было так случиться, что на одном из полустанков он вышел из вагона за кипяточком и нос к носу столкнулся со своим лагерным вохром. Теперь он уже получил по полной с отбыванием наказания на Колыме. Свои колымские воспоминания он оставил в романе «Зекамерон ХХ века» – одном из лучших литературных памятников сталинской лагерной эпохе. И если у Шаламова все его произведения на лагерную тему пронизаны злобой и описанием страданий заключенных (хотя, как мне известно из достоверных источников, сам Шаламов бóльшую часть лагерного срока работал истопником и санитаром в больнице, но его таланта было достаточно, чтобы правдиво описать быт заключенных), то Демант описывает лагерь с некоторой иронией, чем скорее напоминает Ярослава Гашека с его Швейком.

Публикация об озере Джека Лондона в журнале «Совьет лайф» (США)

Десять дней на Джеке пролетели незаметно. Остатки провианта, а их осталось еще на пару недель безбедного проживания на озере, мы отдали сотрудникам метеостанции, чему те были несказанно рады и отблагодарили нас парой мешков вяленого хариуса.

Вскоре реабилитированный Петер Зигмундович улетел в Москву. Там он женился. И тут я не могу удержаться, чтобы не познакомить вас с его избранницей. Ирина Петровна Вечная – дочь известного военачальника, генерал-лейтенанта Петра Вечного, долгое время работавшего в самом близком окружении Сталина. Журналистка. 3-комнатная квартира, куда он, бывший зэк, переехал, – на площади у Тишинского рынка. Поговаривают, что раньше в ней жил сам маршал Жуков. Как свела этих двух людей судьба – не знаю. Жили они дружно, я частенько бывал у них дома. Он писал свои романы, она их редактировала. Те, кто читал романы Петера, могут согласиться – слог великолепный. Поскольку русский язык был все-таки у Петера не родным, профессиональная рука Ирины-редактора чувствовалась, за что ей большое спасибо.

Купание в озере Джека Лондона

Свои литературные произведения он подписывал исключительно псевдонимом Вернон Кресс. Черная кошка пробежала между нами, когда Петер уже тяжелобольным лежал в больнице. Ирина попросила меня перевести ей письма, которые пришли в адрес Петера от его старых знакомых женщин из Германии, Австрии и Франции (им в то время уже было тоже далеко за 80). На ее просьбу перевести ей письма, адресованные ее мужу, я в довольно резкой форме возразил: «Никогда не читал чужие письма и читать не буду, тем более жене». – «Ты плохой друг!» – «Нет, я хороший друг, поэтому и не буду». В конце концов я все-таки мельком пробежал письма и вкратце пересказал основные моменты посланий – где-то была выставка, кто-то из знакомых умер и т. п. После этого Ирина мне больше не звонила. Через некоторое время Петер умер, а она даже не поставила меня в известность о его кончине. Узнал я о его смерти спустя полгода.

Белые ночи. Озеро Джека Лондона

А теперь самое главное – похоронен бывший политзаключенный Петер Зигмундович Демант на Новодевичьем кладбище (в самом начале справа от входа) в могиле генерал-лейтенанта П. П. Вечного.

На его табличке указано: «Петр Зигмундович Демант. Писатель, путешественник, историк». И скромный портретик, обернутый в целлофан.

Бурлак Петер Демант. Озеро Джека Лондона

Вся его жизнь – трагикомедия. Что до меня, так я бы похоронил его на родине в Инсбруке, почетным гражданином которого его сделали в конце 70-х, или на Колыме, закалившей его и сделавшей большим русским писателем.

Газета «Магаданская правда» сообщала, что егерь Анадырского района Чукотского национального округа Виктор Гунченко, проживающий в поселке Марково, является обладателем уникальной скрипки итальянской фирмы «Маджини», изготовленной аж в 1695 году.

Подобное сообщение, по-моему, не оставит равнодушным любого читателя, тем более журналиста. От столицы советского Северо-Востока Магадана до чукотского поселка Марково не так уж и далеко (по северным понятиям, естественно). Каких-нибудь четыре часа лета на краснокрылом Ил-14. Одного свободного времени и желания полететь в Марково оказалось, однако, далеко не достаточно. Почти весь февраль держалась нелетная погода – морозы за 50 и туман. Но вот настал тот счастливый момент, когда лыжи нашего самолета коснулись марковской земли и стюардесса в лисьей шапке, приветливо улыбнувшись, объявила: «Наш самолет приземлился в аэропорту Марково. Температура за бортом минус 48 градусов. Желаю счастливого отдыха». Ее бы устами да мед пить. А тут до поселка добрых два километра и, естественно, никаких автобусов.

При словах «чукотский поселок» воображение многих рисует обилие яранг, собачьих и оленьих упряжек. Ничего подобного в Марково не оказалось. Поселок и раньше отличался своим европеизированным видом, видимо, потому, что явился оплотом христианства на Чукотке. Одним из первых поселений казаков-первопроходцев, ассимилировавших позднее с коренным населением – юкагирами, чуванцами, чукчами. Что касается собачьих упряжек, то единственную в селе, как оказалось, держал егерь Гунченко, объезжавший на ней свои угодья. Ровные улочки Марково, белые хаты и обилие берез скорее подходили бы украинскому селу. И только раскосые лица марковчан да 50-градусный мороз напоминали, что мы действительно на Чукотке.

Хозяина, как и следовало ожидать, дома не оказалось. Неделю назад он отправился в свою охотничью избушку – проверить капканы, разложить корм, поохотиться и порыбачить. В просторной украинской хате меня радушно встретила его жена – юкагирка Мария. Средних лет женщина, с красивыми чертами лица, постоянно улыбающаяся и суетливая. Глядя на нее, никак не скажешь, что она мать-героиня, вырастившая десятерых детей.

Уже через час я знал довольно подробно биографию ее супруга. Ему не было еще и девятнадцати, когда он решился поехать на край света. О заснеженных равнинах и сильных людях Севера он знал только из рассказов Джека Лондона, которые читал в приложении к газете «Гудок» и любил до безумия. Зародилась мысль: хочешь проверить себя – поезжай в страну, где живут эти люди. Уже в молодости Виктор отличался незаурядными организаторскими способностями. Вместе с молодежью училища, где он занимался, организовал агитбригаду и выезжал с ней в украинские села. Его замусоленная скрипка, на которой он еще в детстве самостоятельно научился играть, звучала в станицах на самодеятельных концертах, после которых начинались импровизированные дискуссии о советской власти, преобразовании деревни, коллективизации.

Закончив училище, готовившее учителей с агрономическим уклоном, Виктор Гунченко, страстно влюбленный в неведомый ему Север, никогда не выезжавший дальше родной Украины, написал письмо в Комитет Севера при ВЦИКе, в котором, в частности, были такие слова: «Хочу помогать отсталым народам дальнего Севера строить новую счастливую жизнь». Просьба 19-летнего украинского хлопца была удовлетворена. Так осенью 1932 года в чукотском поселке Еропол появился новый человек, а во вновь открытой еропольской школе – новый учитель.

«Парень он был видный, – вспоминает Мария Гунченко, – высокий, красивый, общительный. Да, трудновато ему было поначалу. Школа помещалась в бывшей церкви. Квартиры не было – жил прямо на алтаре. Классы помещались в молильной. Молодежь тянулась к учителю, но не всегда понимала его. Он утверждал, что творец всего на земле – человек, а старики твердили о силе духов и заклинаний».

Да, на Украине было легче доказывать свою правоту. Здесь же приходилось начинать вести битву с азов. И он начал эту битву с привлечения на свою сторону детей и подростков – будущего этого края. Первым полем «классовых битв» стал… пришкольный участок. Вместе с детворой молодой учитель-агроном начал опыты по освоению вечной чукотской мерзлоты. Вооружившись кирками и лопатами, в короткое северное лето вскопал Виктор со своими помощниками землю. Рядом, злобно поглядывая на странное занятие пришельца, крутился шаман. «Грех шевелить землю», – говорил. А старые чукчи, поддакивая ему, пророчили: «Не может человек, ушедший в страну предков, возвратиться обратно. Не может мертвая земля стать живой».

Тем временем на огороде были посажены семена моркови, репы, редиса. Старики с опаской и недоверием поглядывали на «греховодные» действия учителя. Зато ребят трудно было загнать домой с поля. Солнце еще не показалось над горизонтом, а они уже были тут как тут: посмотреть, не появилось ли что-нибудь. И когда из бурой земли высунулись робкие побеги нового урожая, на него приходили смотреть не только всем поселком, но и из соседних сел. Смельчаков попробовать первую морковку оказалось совсем мало. Старый чуванец Шарыпов, уважаемый во всей округе охотник и рыбак, недоверчиво повертел в руках незнакомый плод, вытер об рукав и, откусив кусочек, долго жевал его. Потом улыбнулся, подмигнул Виктору и бросил: «Вкусно. Молодец!» Вот так, совсем прозаически, было получено «добро» на развитие чукотского земледелия.

«Маджини» на Чукотке

В 1937 году начали организовываться на Чукотке первые колхозы. Вспомнили об учителе Гунченко и его опытах. Молодой агроном ездил в качестве уполномоченного райкома партии по отдаленным поселкам, объясняя там суть новых преобразований, был частым гостем в стойбищах оленеводов в тундре, помогал перевести коренное население глубинных районов Чукотки на оседлость. В память о бесстрашных переходах тех лет люди назвали одну из проток реки Анадырь «Гунченковской протокой». При личном участии Виктора были заложены три поселка, население которых сейчас уже перевалило за тысячу человек.

Простой народ радушно встречал молодого агронома. Слава о Гунченко, его неподкупности и принципиальности разносилась далеко по тундре. И если где случалась несправедливость или возникал спорт, люди сотню километров шли к нему. «Гунченко рассудит. Он человек правильный», – любили говорить они. Многие не понимали тогда, что его «правильность» объяснялась проникновенной верой в победу дела, ради которого он приехал на край земли.

Коллективизация на Чукотке проходила трудно. Не раз над жизнью Виктора нависала смертельная опасность, но пастухибедняки умели вовремя предупредить и спасти. Есть в коллекции егеря Гунченко интересный сувенир – морской кортик старинной работы. История его довольно своеобразна. При царе на Чукотке власти назначали старост из местного населения и выдавали им атрибуты власти – фуражку с кокардой и холодное оружие. И вот в одном из селений в самый разгар коллективизации после одного из выступлений на общем собрании пастухов к Виктору подошла старушка эвенка и протянула ему морской кортик, отделанный серебром и разукрашенный богатой резьбой и чеканкой. «Возьми, ты правильный человек!», – сказала старуха, протягивая кортик под крики одобрения односельчан. Этот подарок от местного населения был и остается самым дорогим для Виктора Гунченко.

Хозяин р. Анадырь

В 38-м надумали жители Марково, куда к тому времени уже переехала семья Гунченко, всерьез взяться за земледелие. Облюбовали поле, выкорчевали пни, выровняли и принялись копать. Ни о каких тракторах на Чукотке, естественно, и речи быть не могло. Единственной тягловой силой в поселке были два быка, которых держали на мясо, да уж больно ленивы оказались они. Тут-то и пришла в голову агронома мысль пахать на… собаках. Собрали все деревенские упряжки, впрягли и бездомных собак, и началась работа! Новая «собачья жизнь» пришлась им не по нутру, и потом селяне еще долго ловили разбежавшихся пахарей.

Вскоре пришли новые заботы. Ранние заморозки готовы были загубить урожай. Со всего поселка собирали оленьи шкуры, чтобы укрывать посевы. Отстояли марковчане свой урожай. А через год колхоз уже собирал на своих 3 гектарах пахоты такие урожаи картофеля и капусты, что не только полностью обеспечивали себя и окрестные села, но и стали «экспортировать» за сотни километров.

К началу войны Виктор уже был главным агрономом Анадырского района. Чукотские селекционеры опрокидывали все представления о северном земледелии. На окраине России появилась широкая сеть парниковых хозяйств, популярным стало овощеводство в открытом грунте, молочное животноводство.

Опорный сельскохозяйственный пункт Полярного института животноводства и земледелия, созданный в поселке Марково, успешно доказывал, что в короткое северное лето можно успеть вырастить неплохие урожаи капусты, картофеля, моркови, редиса…

Через день, еще не видя хозяина, я уже знал от односельчан о Викторе Гунченко столько, что мне трудно было представить себе встречу с ним. Казалось, что я давно знаком с этим человеком, и тем не менее я с трепетом ожидал встречи.

Избушка егеря Гунченко

Он ввалился в дом поздно вечером, когда вся семья была в сборе. В меховой одежде тундровика он казался гигантом. Малахай закрывал его лицо, и видны были только по-отцовски добрые глаза. Он быстро разделся в сенях и вошел в комнату. Высокий, стройный, с сильными загрубевшими на морозе руками и загоревшим лицом – ему трудно было дать его 57. Больше всего меня удивило в нем умение слушать собеседника – он был весь во внимании и не сводил своих ласковых глаз с говорящего (позднее я понял, что в большей степени это объяснялось тем, что он почти потерял слух). Он жадно ловил последние новости, которые я привез с собой. Расспрашивал о жизни в Магадане и Москве. Говорил, что скучает по городу, когда долго бывает в тайге, а попадая в город – быстро устает от него и его тянет назад в лес.

В конце вечера по просьбе детей отец взял скрипку. В его сильных натруженных руках изящная «Маджини» почти что потерялась. Он с упоением играл Моцарта, Винявского, Зуппе, Штрауса. Играл и, по совести говоря, здорово привирал. Чувствовалось отсутствие тренировки и школы. Грубые в ссадинах пальцы не слушались музыканта, они то и дело зажимали вместо одной сразу две струны. И тем не менее эффект, полученный от импровизированного концерта, был неповторимым. Потом по радио транслировали «Сильву» Кальмана, и хозяин дома вдохновенно подыгрывал оркестру.

Наутро вместе с егерем и его старшим сыном Эдуардом мы отправились за 25 км в охотничью избушку (кстати, мне настолько там понравилось, что летом я повторил этот маршрут уже по воде). День был отменный – полное безветрие и морозец где-то под 40. Широкие охотничьи лыжи, подбитые камусом, великолепно скользили по насту и позволяли без труда взбираться на крутые овраги. По пути егерь проверял ловушки, оставлял в кормушках мясо, рыбу, зерно. От Гунченко-старшего я узнал некоторые премудрости охотничьего ремесла. Если хочешь, чтобы добыча была богатой, умей привадить зверя к своему участку (на Чукотке все угодья разделены на участки и закреплены за отдельными охотниками) – вовремя подкармливай его, не тревожь в неохотничий период, оберегай от хищников. Сколько раз видели односельчане, как егерь Гунченко подкармливал буквально с рук обессилевшую медведицу рыбой или лечил лис, переносил в безопасное место во время наводнения беззащитных щенков и зайцев.

Он читает лес, словно книгу. По едва заметным следам угадывает, какой и когда прошел зверь. Про себя подсчитывает, далеко ли он ушел и в какой ловушке окажется. Дорогу преграждает наледь. Вода парит словно горячая. Я ошибочно полагал, что в сильные морозы река промерзает до дна. Как бы ни промерзала река, ключ продолжает бить и вода где-нибудь находит выход наружу. Больше того, чем сильней мороз, тем больше вероятность стихийных наледей. Лед на реке бирюзового цвета, вздулся. Егерь не спеша осматривает реку. «Здесь пойдем», – указывает он на мокрый лед. На мой недоуменный взгляд поясняет: «Видишь следы – это лисьи. А там, где лед выдержал лису, человека на лыжах и подавно выдержит, потому что в пересчете на квадратные сантиметры давление человека на широких лыжах на лед гораздо меньше, чем давление лисьих лап».

К вечеру, когда уже надвигались сумерки, на опушке леса, словно из-под земли, вырос сказочный охотничий домик. Ребята бросились расчищать вход в избушку, а я стал устанавливать камеру на штатив. В окне зажглась свеча и – о чудо! Толстый слой льда на стекле выполнил роль лупы, и поляна осветилась неповторимым светом. Куинджи тут делать было бы нечего. Я нажал на спуск. Решил перемотать кадр, и… раздался хруст лопнувшей на морозе пленки. Настроение было испорчено напрочь. Уже в доме я залез в кукуль, вынул отснятый кусочек пленки, завернул его плотно в черную бумагу и упаковал в гильзу от патрона. Уже потом, в Москве, после проявки этого кадра выяснилось, что я сделал лучший снимок моей жизни!

В небольшом помещении охотничьей избушки у печки ровно уложены дрова. На полке спички, галеты, вяленая рыба, консервы, чай. На столе записка «Спасибо за гостеприимство и чай. Иван». – «Это наш охотник с соседнего участка. Греться без меня заходил». На Севере дома не закрываются и в любую погоду открыты для гостей. Даже если хозяина нет дома.

Уже далеко за полночь. В печке потрескивают поленья. Выпит не один чайник крепко заваренного чая. Гунченко рассказывает о своей давней любви – сельском хозяйстве на Севере. Это случилось уже в далеком 1943-м. Плохо в то время было на Чукотке с табаком. В основном он шел на фронт, в поселках с табаком было очень туго. Местные понимали, что фронту без курева нельзя, и мирились с таким положением. Тут-то и пришла селекционеру Гунченко (хоть сам-то никогда не курил) шальная мысль – вырастить на Чукотке табак. Уж насколько верили агроному сельчане, насколько велик был его авторитет, а тут только посмеялись: «Чудак! Табак на юге растет, да и то не везде!» А Гунченко разослал в разные концы страны письма с просьбой прислать ему семена табака. Выбрал на опушке леса место для будущей плантации, тщательно обработал ее. За месяц до наступления лета и оттайки почвы вырастил в парниках рассаду. С наступлением же длинных полярных дней высадил рассаду в открытый грунт. Сутками ухаживал он за нежными растениями, обогревая их ночью дымом костров, подкармливал удобрениями. К концу лета на опушке шумело свыше 4 тысяч растений выше человеческого роста. Вскоре слух о гунченовском табаке прошел по окрестным селам. Началось настоящее паломничество. Но не тут-то было. Агроном сдал в поселковый совет все 400 кг (!) сухого табака до последнего грамма, и он был поровну разделен между курящими пастухами и охотниками всего района.

Прошло уже несколько десятков лет, но помнят старики Ламутского, Еропола и Ваег тот табачок…

…Разные были потом времена у Виктора Гунченко. Избирали его и председателем колхоза. Да не долго он пробыл на высшей руководящей должности – заболел крепко. Стал глохнуть. В долгие зимние вечера думал, куда бы пойти работать, чтобы людям польза была от него, глухого. А тут как раз предложили возглавить охотинспекцию. Согласился бывший агроном – лес он любил, повадки зверей знал хорошо. Охрана природы от стихийных бедствий и пакостных рук браконьеров пришлась ему по душе. Вот и бродит он по чукотским лесам, верный своей юношеской мечте о строительстве счастливой жизни на окраине России.

Марковская смородина

Расставаясь с егерем Гунченко, я спросил, не тянет ли его домой на Украину, не думает ли он на старости лет уезжать с Чукотки. «Человек не птица, чтоб перелетать с места на место. Уж если избрал судьбу, то нечего ее испытывать, – задумчиво ответил он и добавил. – Каждому человеку отведено свое место на земле. Как звезде на небе. Мое место здесь – на Чукотке».

P. S. Кстати, о сенсации – скрипке «Маджини» на Чукотке. Эту скрипку подарил отцу третий ребенок в семье – сын Эдуард, купивший ее на базаре во Владивостоке у китайского эмигранта. За почти три века своей жизни во многих руках побывала древняя скрипка. Были руки более искусные, несравненно более талантливые, но не было рук, сделавших так много добра, как эти.

Право же, «Маджини» на Чукотке – далеко не сенсация, и не она достойна первой полосы газеты.

Мое поколение помнит фильм «Майор Вихрь»: при подготовке наступления советских войск на Сандомирский плацдарм, закончившегося освобождением Польши и выходом наших войск к Берлину, группа разведчиков «майора Вихря» спасла от разрушения древнюю столицу Польши – Краков. В свое время об этой операции много писали, снимали фильмы, делали телевизионные передачи. Бывших разведчиков приглашали в студии, ездили они и в Польшу. Не было среди них только бывшей радистки Анки с позывным «Груша». И когда я узнал, что в сотне километров от Магадана, на Колымской трассе в поселке Палатка, живет и работает знаменитая радистка Анка – врач Анна Федоровна Церетели, я не мог не сделать о ней материал. Я был уверен, что этот рассказ, безусловно, заинтересует поляков.

От столицы Северо-Востока Магадана до поселка Палатка всего 87 км. По здешним понятиям это не расстояние. Однако в весеннюю распутицу этот путь наша машина прошла за два с лишним часа. Палатка, пожалуй, самый крупный поселок транспортников на Колыме. Большой автопарк, огромные цистерны с горючим, повсюду люди в промасленных спецовках. То и дело по трассе проносятся тяжелогруженые МАЗы, ЗИЛы, «Татры», «Шкоды». Их путь лежит далеко в Якутию, на золотые прииски. Здесь расстояния принято мерить тысячами километров, а грузы десятками тонн. Здесь в людях ценят умение жить и работать для людей.

Я приезжаю в этот поселок уже второй раз. На прошлой неделе врача палаткинской больницы Аси Церетели не оказалось дома. Срочный вызов на преждевременные роды на 108-м километре трассы. Вчера я звонил, и Ася Федоровна обещала быть дома. Приехали. Звоню по телефону:

3-78. Это квартира Церетели? Асю Федоровну, пожалуйста. Нет дома? А где она? В больнице?

5-34. Больница? Доктора Церетели, пожалуйста. Будет после пяти? Попытаться в поликлинике?

4-03. Регистратура? Асю Федоровну, пожалуйста. Где, в здравпункте на автобазе?

3-21. Медпункт автобазы? Доктора Церетели, пожалуйста. Не может подойти – ведет прием? Отлично.

На сей раз, кажется, поймал. В здравпункте автобазы прием подходит к концу. Вхожу в кабинет, представляюсь. Из-за стола навстречу мне поднимается среднего роста, худощавая женщина. Ее плечи слегка ссутулены, словно она долгое время сидела склонившись над столом и не может уже разогнуться. Усталое, застенчивое выражение лица. Пышные черные волосы забраны в аккуратный пучок. Над висками легкая прядь седины, придающая ее лицу какую-то особую выразительность. Но главное – глаза. Когда она заговорила, они заискрились, от них пошла какая-то особая теплота, и я почувствовал себя ее другом.

Вот она какая, Анка. Я представлял ее себе совсем иной. Смелая разведчица, прошедшая по тылам противника с тяжелой рацией за спиной, передававшая ценнейшие сведения в Центр, она представлялась мне озорной, боевой. А она такая застенчивая и говорит как-то вкрадчиво, словно боится спугнуть кого-то.

Мы вспоминаем минувшее. Трудные это были годы. Неопытной 18-летней девушкой была она заброшена в тыл. Она была бойцом невидимого фронта, о которых не принято было писать даже в случае успеха. Позднее, уже когда закончилась война, ее грудь украсили ордена и медали и среди них Золотой Знак мяста Кракова, который передал ей ее бывший командир Евгений Степанович Березняк, побывавший недавно в Польше. Лишь 20 лет после окончания войны пресса и кино назовут нам ее настоящее имя. Другие расскажут о ее подвигах, назовут ее имя. Сама же она всегда отвечает – «Ничего героического в том, что делала наша группа, я не вижу. Мы просто работали на победу, как все советские люди, – на фронте, в тылу или на территории врага. Может быть, нам приходилось несколько труднее…»

Телефонный звонок прерывает нашу беседу. «Извините, меня вызывают в больницу. Приходите вечером в гости». Спустя два часа я сижу с мужем Аси Федоровны Иосифом Николаевичем в двухкомнатной квартире нового четырехэтажного дома. Хозяйка задерживается. Уж такая у нее работа, сетует супруг, тоже врач-хирург. Профессия врача акушера-гинеколога самая гуманная и самая трудная. Не проходит и нескольких дней, чтоб ее не вызывали в район (сменщица еще молодая, и ей не доверяют дальние вызовы), а радиус действия доктора Аси Церетели 260 км на север и 40 км на юг.

Она приехала на вечномерзлую землю Колымы сразу же после окончания Днепропетровского мединститута в 1951 году. По правде говоря, ее не очень-то манил Север, но члены медкомиссии сказали, что там очень нужны врачи. «В ваши годы, девушка, люди рисковали жизнью», – заметил кто-то из комиссии, и она согласилась. Если бы в институте знали, как много сделала эта девушка в войну, ей бы, конечно, предложили место поближе. Но в институте никто не знал о ее военном прошлом, а она не сказала ничего и своему будущему мужу, с которым познакомилась на Колыме. Только ее боевые друзья и архивные документы Генштаба знали о ней все. А здесь на Колыме она была никем и авторитет завоевывала самоотверженной работой.

Отважные рейсы в пургу на собачьих упряжках, трудные переходы по бездорожью на тракторах, срочные вылеты в тундру на вертолете – вот из чего складывались годы жизни на Севере. Профессия врача обязывала ее к этому. Страдания и ужасы, пережитые ею вместе с другими в войну, вели ее на каждодневный подвиг. Нет, она не мечтала с детства стать врачом. В школе у нее плохо шла химия и математика. В войну отлично работала на ключе. При свете свечи за год было испорчено зрение. Горе, познанное в войну, желание видеть людей здоровыми и счастливыми подсказали ей ее место в жизни.

…Была ранняя весна. На Колыме это самое коварное время года. Срочный вызов заставил выйти пешком. Из эфира неслись настоятельные требования немедленно прислать хирурга. Диагноз: запущенное поперечное положение плода. Дорогу преградила река Колыма. Местами лед уже тронулся. А на другой стороне ее ждали люди. Транспортных средств не было. Ползком по весеннему льду доктор Церетели перебирается на другой берег реки. Проваливается, цепляется за бревно, плывет и, наконец, выбирается на берег…

Сейчас этот парень уже заканчивает школу.

У Аси Федоровны и Иосифа Николаевича двое детей – десятилетняя Наташа и пятнадцатилетний Николай. У Наташи пышные волнистые волосы и толстенькие налитые румянцем щеки. Проиграв на пианино заданный в музыкальной школе урок, она подскакивает к отцу. «Папочка, можно я пойду погулять? Около дома». Получив разрешение отца, который, судя по общению с детьми, является их хорошим другом, Наташа быстро одевается и выскакивает за дверь.

В соседней комнате над уроками пыхтит Николай, нахмурив черные брови. Он нервно теребит едва пробивающиеся усики. У этого парня, родившегося и выросшего на Колыме, есть заветная мечта, о которой знают пока что только родители. Он мечтает стать летчиком…

Ася Федоровна пришла в девятом часу вечера. У плиты Иосиф Николаевич уже развел свою «кавказскую кухню». Пахнет шашлыком. «Папочка, сегодня шашлык с дыркой или без?» – устало улыбается Ася Федоровна. «Мамочка, опять без дырки», – оправдывается супруг, облачившийся в фартук хозяйки. «Без дырки – это значит на сковородке», – поясняет он мне.

Постепенно на столе становится тесно. Острые грузинские блюда, приготовленные хозяином, сочетаются с капустой собственного соления, краковской колбасой, корейскими яблоками и марокканскими апельсинами, которых в этом году как никогда много на Севере. Не обходится без традиционного грузинского коньяка. Разговор идет о самых разнообразных вещах. О том, что завтра в 11 часов утра в магазине утренник военной литературы и продавцы просили выступить Асю Федоровну и ее супруга – военного хирурга, прошедшего с боями от Ленинграда до Германии. А после этого, вечером еще надо успеть в военкомат на встречу с призывниками. Супругам Церетели ведь есть что сказать будущим воинам. Но о чем бы мы ни говорили, мы всегда переходили на польскую тему, вспоминали войну.

Материал о радистке Анке (Анна Церетели из пос. Палатка) был опубликован в Польше

Чаще всего в разговоре Ася Федоровна говорит о погибшем Татусе. «Нет, вы не представляете себе этого человека. Это воплощение самой доброты. Не наивной, безмятежной доброты, нет. Он был просто очень хорошим, чистосердечным человеком. Казалось, что делать людям добро – это его профессия. Я никогда не забуду его». У Аси Федоровны большая мечта – пригласить в гости дочерей Татуся – Розу и Стефу. Она уже знает, чем угостит их в первый же день пребывания гостей в ее доме, который они с мужем купили в Ялте. Она сделает им картошку, какой обычно угощал ее Татусь у него в деревне. На костре – чугунок, а в чугунке слоями уложены сало, картошка, лук, перец и так несколько раз. Семья Церетели мечтает угостить своих польских друзей и настоящими кавказскими блюдами, и северными деликатесами.

Звонок нарушает воспоминания. Ася Федоровна бросается к телефону. «Да… да… давление? Частота дыхания? Высылайте скорую – жду». Через минуту, одетая словно по тревоге, она уже спускалась к машине скорой помощи.

Иосиф Николаевич налил рюмки. «Так каждый день. Ни одной ночи покоя. А в праздники так прямо словно нарочно. Вот и на 50-летие Октября – все гуляли, а она три дня не вылезала из больницы. Очень много работы у нее. Были годы, когда свыше 500 новорожденных в год принимала. И оперировать много приходится. Не жалеет себя…»

Скромность – врожденная черта Аси Федоровны. Она никогда не кичилась своим прошлым и даже никому не показывала ордена и медали. Ее разыскали школьники-следопыты. А муж узнал о «прошлом» своей супруги лишь в 1965 году. Это случилось в Ялте, куда семья приехала в связи с ухудшением состояния здоровья Иосифа Николаевича. Накануне 20-летия Победы над фашистской Германией почтальон принес в дом большой пакет. Генеральный штаб и ЦК КПСС поздравляли Асю Федоровну Церетели со славным юбилеем. Муж знал, что его жена была во время войны в армии и даже выполняла какие-то «особые поручения», но он и не подозревал, что она была в тылу (а расспрашивать в то время было не принято – это давно усвоил военврач Церетели). Он решил, что поздравляют всех участников войны, да и супруга не переубеждала его в этом, ибо искренне верила, что ее скромные заслуги не стоят того, чтобы Генштаб и ЦК поздравляли ее. Прошел день-другой. У бывшего фронтовика, своего друга, Иосиф Николаевич спросил, не получал ли тот поздравления. Никто в городе поздравлений не получал. А тут еще посылка пришла с ценным подарком. Совсем сбился он в догадках, а жена все молчит. Позднее она призналась ему, что неудобно было ей, сделавшей «так мало», хвастаться перед супругом, прошедшим всю войну. И только когда из Москвы пришел вызов на встречу с друзьями из разведгруппы, он понял все…

Магаданский поэт Анатолий Пчелкин. Постановочное фото сделано Федо- ром Редлихом в период написания ряда колымских очерков

Она пришла через два часа. «Папочка, сделай крепкого чаю. Пожалуйста».

Она могла бы не ходить на вызов. Операция была не сложная, да и дежурный врач был на месте. Но на то она и Ася Церетели, чтобы всегда быть впереди. Когда она с мужем в 1965 году уезжала насовсем на «материк», в Ялту, весь поселок вышел их провожать. Они уехали, но уже через два года почувствовали, что сердцем приросли к этому краю, что не могут жить беспечной жизнью на берегу Черного моря. По новому Указу правительства о расширении льгот работникам Крайнего Севера, Ася Федоровна и Иосиф Николаевич, проработавшие свыше 15 лет на Севере, могут идти на заслуженный отдых и им назначена хорошая пенсия. Но пока их умелые руки и добрые сердца нужны здесь, на вечной мерзлоте Колымы, они никуда отсюда не уедут.

Было уже далеко за полночь. Завтра супругам Церетели предстоял обычный загруженный до предела день врача. А сегодня они оба вспоминали. Иосиф Николаевич вспоминал бои под Ленинградом, в Польше, на Рюгене… Ася Федоровна даже спустя двадцать с лишним лет помнит места, в которых ей, молодой разведчице, приходилось бывать. Беляны, Сосновцы, Катовицы, Рыбное, Санки… Как хочется ей вновь побродить по этим местам! Повидать людей, накормивших их в трудную минуту, выдавших во время облавы за свою дочь, предложивших туфельки с ноги дочки… У Аси Федоровны нет ни одной фотографии ее польских товарищей, она не получила от них пока еще ни одного письма, но на всю жизнь запомнила чудесную семью Татуся. Командира партизанского отряда Тадека Григорчука, капитана Герхарда Водницу («пана Гарду»), секретаря подпольного обкома Юзефа Зайонца, врача партизанского отряда Яна Новака и многих других.

«Время стерло в памяти некоторые имена и названия, но лица друзей и места запали в память навечно. Мне трудно вспоминать те времена – слишком тяжелые они были и слишком дорогой ценой заплатили мы за победу. – Ася Федоровна смотрит на меня в упор, и глаза ее делаются влажными. – Передайте моим польским друзьям, что я очень люблю их. И еще – главное, чтобы не было войны…»

Я выхожу на улицу. Несмотря на весну, на улице лежит снег и дует сильный порывистый ветер. Вот она, Колыма – испытание на твердость. Слабых она ломает, сильных делает еще сильней.

С пронзительным воем проносится машина скорой помощи и останавливается на Центральной улице у дома 22. В этом доме живут Церетели.

Уж коль скоро я затронул военную тему, то хочу рассказать еще об одном человеке, с которым в свое время частенько встречался в городе и на стадионе. Практически всегда он был в военной форме, ибо был действительно военным человеком, – я говорю о военном комиссаре Магадана тех лет, последнем парламентере Второй мировой войны Василии Даниловиче Матвейчуке.

Этот материал был подготовлен в апреле 1971 года специально для чешской прессы и передан в Прагу по каналам Агентства печати «Новости» (АПН). Дальнейшая судьба его не известна.

Война подходила к концу. Берлин был уже взят. До долгожданного мира оставались буквально считанные дни. Но к востоку от Германии, в Чехословакии, пражская группировка фашистских войск продолжала бессмысленное кровопролитие, несмотря на официальную берлинскую капитуляцию. Здесь еще предстояли серьезные бои, и к ним готовились.

Начальник дивизионной разведки майор Матвейчук был целиком поглощен оборудованием наблюдательного пункта на передовой недалеко от города Фриштадт (здесь и далее – названия, использовавшиеся в немецких военных картах периода Великой Отечественной войны. – Ред.), когда его вызвали к рации. Плотно прижав к уху наушник, майор услышал голос командира дивизии: «Матвейчук! Срочно ко мне! Тебя ожидает командующий фронтом!»

В штабе дивизии майор узнал новость: его выдвинули от группы дивизий парламентером к командующему пражской группировкой фельдмаршалу Шернеру. В штабе командующего Четвертым Украинским фронтом майора поджидали еще три парламентера. Советское командование решило послать в различных направлениях сразу четыре парламентские группы с расчетом, что одна из них обязательно доберется до цели. Командующий фронтом Еременко обратился к парламентерам с короткой напутственной речью: «Не стану скрывать, товарищи, что ваша миссия очень опасна. Есть только один способ уменьшить ее: держитесь уверенно, как победители. Фашисткое командование прекрасно понимает, что теперь на судьбу войны влияем только мы. Помните, каждый из вас – личный представитель командующего фронтом».

Рано утром открытые «виллисы» с парламентерами и переводчиками покинули штаб фронта, чтобы к 9 часам утра того же дня вернуться с ответом. Фашистскому командованию было объявлено по радио, что невозвращение парламентеров к указанному времени будет рассматриваться как отказ от переговоров со всеми вытекающими отсюда последствиями. 25-летний майор разведки Матвейчук тогда еще не знал, что в то время, как его машина с развевающимся белым флагом неслась навстречу немецким войскам, сам фельдмаршал Шернер уже покинул свои войска и спешно нашел убежище в американской зоне.

Вот и город. Жители Фриштадта, завидев советских воинов, не скрывают своего восхищения. По обе стороны улицы останавливаются прохожие, машут руками, улыбаются. Откуда-то прямо на капот упал букетик цветов. «Немцы сейчас в гневе способны на что угодно. Не хватает еще завязаться в перестрелке», – подумал майор, сжимая в руках автомат.

За одним из поворотов прямо перед машиной советских парламентеров вырос немецкий патруль. Автоматчики подняли свои автоматы. Визжа тормозами, «виллис» резко остановился. «Хальт! Нихт шиссен!» (Стой! Не стрелять!) – кричит по-немецки майор Матвейчук, подзывая к себе немецкого лейтенанта. Резкий окрик и бравый вид усатого майора произвели, видимо, на лейтенанта действие. Лейтенант не знал, где расположена ставка фельдмаршала, но указал на красивое здание в парке: «Обратитесь к командиру дивизии. Он осведомлен лучше меня».

Во дворе, удобно усевшись на траве и покуривая, сидели солдаты и офицеры. Завидев парламентеров, они вскочили и вытянулись. Матвейчук вспомнил слова командующего фронтом о том, чтобы держаться, как победитель, и улыбнулся. «Что тут держаться, – мелькнула мысль, – они и сами понимают, что им каюк настал». Через минуту появился высокий, подтянутый полковник. Визитеры, видимо, оторвали его от завтрака – в руке он держал бутерброд. Выслушав майора, полковник удалился, и вскоре к парламентерам спустился старенький генерал-майор, командир 106-й горно-егерской дивизии. Не поднимая глаз, он выслушал посланца командующего фронтом и как-то безразлично произнес: «Извините, но я не имею права принять у вас ультиматум». – «А я и не уполномочен вручать его вам, – парировал майор Матвейчук. – Вы должны немедленно связаться по этому поводу с фельдмаршалом Шернером». Старик генерал помолчал, поднял голову: «С фельдмаршалом потеряна всякая связь. Подождите немного, я должен спросить совета у командующего группой войск». Генерал удалился и долго не появлялся. Затем он показался в сопровождении того же молодцеватого подполковника. «Разрешение на ваш визит получено. Господин оберст (старший лейтенант в армии фашистской Германии. – Ред.) будет вас сопровождать».

На улицах города машина с парламентерами влилась в общий поток отступающих немецких частей. Впереди и сзади – бронетранспортеры с немецкими автоматчиками. При виде советской машины с белым флагом многие солдаты машут рукой и, улыбаясь, кричат: «Войне капут!» Машина продвигается медленно, и поэтому кажется, что стрелки часов куда-то спешат. До контрольного времени остается совсем немного.

На развилке шоссе дорогу парламентерам преграждает танковый эсэсовский заслон. «Кто в машине?» – спрашивает оберштурмбанфюрер СС полковника и сопровождающих парламентеров. – «Парламентеры». – «Кого ты везешь, сволочь?!» – «Уйдите с дороги! Вы не имеете права…» Полковник не успел договорить. Прогремел выстрел, и он осел на шоссе. В то же мгновение началась перестрелка. Стреляют эсэсовцы, стреляет рассыпавшаяся охрана, стреляют парламентеры. В разгар перестрелки в небе неожиданно появились «Илы». Контрольное время истекло, они, видимо, вылетели на задание. Кассеты бомб взрываются совсем рядом, обволакивая все черным дымом. Воспользовавшись суматохой, возникшей на шоссе, парламентеры вскочили в машину и дали полный газ. Вперед, только вперед! Но куда? Где-то впереди в районе Гавличкова Брода (он же «Немецкие Броды») перед советским «виллисом» словно из-под земли вырос мотоциклист. Немецкий хауптман (капитан по-немецки. – Ред.) развернулся и взмахом руки пригласил следовать за ним.

В мягких креслах большого зала несколько высших армейских чинов. Почти все – генералы. При появлении парламентеров они встают и только один эсэсовский генерал продолжает сидеть. «Мой штаб передислоцирован, – говорит Бибер (Мартин Бибер – немецкий военачальник, генерал-майор вермахта, командующий фольксгренадерскими дивизиями во время Второй мировой войны. – Ред.). – Разрешите воспользоваться вашим переводчиком». Это вполне подходит нашим парламентерам. Переводчик сержант Семенов, в прошлом студент Одесского политехнического института, знакомит присутствующих с содержанием ультиматума. При упоминании контрольного времени Бибер быстро смотрит на часы. «Сейчас уже 14 часов! Я не виноват, что вы опоздали». – «У вас нет порядка в армии, господин генерал-лейтенант», – возражает Матвейчук и рассказывает случай на дороге. «Мы расследуем этот случай, – механически отвечает Бибер. – Виновные будут наказаны». Но сейчас не время для разговоров, и представитель командующего фронтом требует ответа на ультиматум. Бибер ведет себя крайне нерешительно. Слева от него молчащая группа генералов. Справа – парламентеры. Наконец генерал подзывает адъютанта и на личном бланке пишет ответ. Он не может принять капитуляцию, исходя из «интересов Германии». Фанатик…

Бибер вручает майору ответ молча, словно размышляя. А что он может сказать? На какое-то мгновение генерал принимает горделивую позу и спрашивает: «А почему, собственно, господин майор ехал в мою ставку с незавязанными глазами? Это противоречит правилам парламентерских переговоров». Матвейчук, едва сдерживая улыбку, откровенно отвечает: «Да у вас нечего конспирировать-то, господин генерал. Войска ваши мы знаем не хуже, чем вы сами». – «Да-да, – пробормотал генерал. – Конечно…»

Майор Матвейчук

Через час начальник дивизионной разведки майор Матвейчук уже докладывал командующему фронтом Еременко о том, что ультиматум отклонен. Командующий фронтом моментально связался со ставкой Верховного Главнокомандующего и сообщил результаты переговоров.

На другой день последовал приказ о ликвидации пражской группировки фашистских войск. Девятого мая началась последняя декада войны после Берлинской капитуляции.

С тех пор прошло 25 лет. И вот я в гостях у последнего парламентера Второй мировой войны – ныне военного коменданта Магадана, подполковника Матвейчука. Я давно знаком с ним, да и кто в городе не знает этого жизнерадостного комиссара, подвижного подполковника. Его можно увидеть и на стадионе во время хоккейных матчей, и на замерзшей бухте с удочкой (Василий Данилович, кстати, считается одним из крупнейших «спецов» по подледному лову). И на прогулке с внуком Игорем и женой Марией Дорофеевной (в прошлом боевой подругой майора Матвейчука – радистки разведроты), и в качестве судьи военной игры «Зарница». Но комиссар остается всегда комиссаром и его основная работа – военно-патриотическое воспитание молодежи. Василий Данилович постоянно выступает перед допризывниками, справляется о службе своих подопечных в рядах Советской Армии, старается подобрать работу по душе вернувшимся после службы в армии домой. Ему, сибиряку, ушедшему по путевке райкома партии в военное училище, познавшему в полной мере и горечь отступлений и радость побед, есть о чем рассказать молодежи.

После рассказа о том, как ему пришлось стать последним парламентером войны, я задал Василию Даниловичу несколько вопросов:

– Испытывали ли Вы чувство страха, когда отправлялись к немцам?

– Страх во время опасности испытывают все. Но война учит подавлять в себе это чувство. В этом эпизоде, который я рассказал, я скорее испытывал обиду: не очень-то приятно было, уцелев за четыре года войны, ежедневного смертельного риска, многих ранений и контузий идти теперь под самый занавес беззащитным в логово обезумевшего перед неизбежным концом врага. А когда я оказался один перед группой фашистских генералов, то вдруг почувствовал в себе столько силы, столько веры в себя. И гордости, что именно мне, 25-летнему майору, было поручено это опасное дело.

– Как сложилась Ваша дальнейшая судьба?

– Как и у всякого кадрового офицера. Постоянно в разъездах. И дети мои (две дочери и сын) росли и учились в походах со мной. Сын Владимир работает в Магадане, в Северо-Восточном комплексном НИИ Сибирского отделения АН СССР. Дочь свою, Людмилу, здесь же в Магадане я выдал замуж. Здесь же на Севере я стал дедушкой. Но чувствую себя пока еще больше отцом – как-никак младшая дочка Лена учится в шестом классе и доставляет немало хлопот.

– Поскольку рассказ о Вас готовится для чешской прессы, то что бы Вы хотели передать нашим чешским друзьям?

– Чтобы они никогда не забывали, какой ценой далась им свобода. Ценой крови – своей и нашей. Дружба, скрепленная кровью, пролитой в борьбе с общим врагом, самая прочная, самая верная, самая бескорыстная. И еще у меня одна просьба к жителям города, куда я прибыл в качестве парламентера: я помню, что кто-то из горожан сфотографировал нашу машину с белым флагом. Тогда у меня еще мелькнула мысль: «Прикончат тебя, Вася, немцы – хоть память останется». Может, и есть у кого та фотография. Очень бы хотелось взглянуть на нее. Ведь такое не забывается.

Старатель – при одном лишь упоминании этого слова воскрешаются печальные образы произведений Джека Лондона: сильные натуры, гонимые жаждой наживы, отправлялись они в фантастические путешествия, полные романтики и трагизма. Скромный деревянный лоток был орудием сказочного обогащения и одновременно нечеловеческого падения. «Желтый дьявол», как называли тогда золото, толкал людей на преступления. Золото и только золото! Золото любой ценой – был девиз старателей. Из-за него грабили, унижали, убивали. Из-за него предавали друзей и близких.

Я давно мечтал попасть к старателям. Одно дело, как мне казалось, большой прииск с мощной современной техникой, многоэтажными домами, клубом, больницей и школой, и другое дело – старатели.

Экзотика! Выбрал даже артель с романтическим и довольно современным названием «Спутник». (Вернее, я не выбрал, а подсказал мне ее Вася Шумков – командовал артелью Эвальд Бекк, друг Шумкова еще по совместной работе на Бурхале, да и с Эвальдом я как-то встречался у них.)

Находится артель в непроходимой колымской тайге, куда добираются обычно вертолетом. Суровый это край – Колыма. Лишь к июню сходит снег, а в сентябре его покрывало уже снова надежно укутывает причудливые сопки долины. Всего на несколько десятков сантиметров успевает за короткое северное лето оттаять грунт. Так что люди здесь научились ценить время и умеют работать.

Самое начало сентября. Где-то на юге собирают богатый урожай фруктов, а здесь уже пахнет зимой. Деревья стоят желтые, ночью столбик термометра опускается ниже нуля. От Магадана краснокрылый Ил-14 (на Севере все самолеты окрашены в ярко-красный цвет, чтобы в случае аварийной или вынужденной посадки их легко можно было обнаружить на фоне белого снега) за полтора часа доставил меня до Сусумана. Оттуда до прииска «Бурхала» всего два часа езды на автобусе. Директора прииска Владимира Ефимовича Фейгина я знаю уже давно – седовласый мужчина 58 лет, отдавший Колыме уже 30 лет, вышел встречать прямо к автобусу, так как заранее был предупрежден о моем намерении попасть в артель к Бекку. «Не повезло вам. Не будет сегодня вертолета – погода у них нелетная, низкая облачность. Если не боитесь, попробуйте добраться туда на «крабе» (так на Колыме именуют трехосный бензовоз)». Смотрю на машину – похожа на вездеход, да и водитель молодой. «Рискну», – думаю. Если посмотреть по карте, то до ключа Лунный, где работает артель «Спутник», всего каких-нибудь 40 км. Но уже первые километры пути убеждают меня в том, что езда на наполненном под завязку топливом бензовозе по колымскому бездорожью равносильна игре со смертью. Затяжные перевалы, головокружительные прижимы, умопомрачающие спуски и топкие болота действительно мог пройти только водитель экстракласса на соответствующей машине. Если бы у нас было побольше времени, мы смогли бы неплохо поохотиться, а я сделать пару классных снимков – дорогу то и дело перебегали олени и зайцы, из прибрежных кустов со свистом вырывались стаи уток. Но нам было не до них. К ночи необходимо было добраться до старателей – ночевать в тайге опасно.

Сумерки на Севере короткие. Еще пять минут назад был день, светило солнце, а сейчас на небе уже зажглись звезды и из-за сопки показалась луна. Последний брод через обмелевшую речушку, и мы у старателей. Вот и домики, их три – два жилых и баня. Первое, что бросилось в глаза, – электрический свет. На фоне очерченных лунным светом сопок как-то странно светились электрические лампочки. Из крайнего дома доносились звуки джазовой музыки. Пахло свежевыпеченным хлебом. На лай собак из домов повыскакивали люди – в тайге всегда рады гостям.

В комнате председателя артели Эвальда Бекка душно от натопленной докрасна «буржуйки». Три койки, покрытые толстыми стегаными одеялами, стол, пара табуреток, транзисторный приемник, небольшая полочка с книгами. В углу огромная стопка газет и журналов. На столе, что привело нас в неописуемый восторг, – начатая бутылка шампанского. Эвальд, заметив наш недоуменный взгляд, пояснил: «План мы сегодня выполнили – решили отметить». Не успели мы разуться (первое, что принято на Севере при входе в дом, так это снимать обувь) и привести себя в божеский после дороги вид, как на столе появился чайник с ароматным чаем, ягоды, грибы, копченая медвежатина и свежий хлеб. Наши консервы, захваченные в дорогу, было как-то даже неудобно ставить на стол.

Магаданские старатели

В углу, уткнувшись носом в подушку, посапывает молодой парень с аккуратной бородкой. «Толя – наш поэт. Ему завтра с утра. Этот парень приехал в старатели не только золото мыть, но и собирать материал для своей будущей книги. Кто знает, может, через год-два он удивит мир сенсационными наблюдениями из жизни старателей ХХ века».

Через полчаса нашего пребывания за столом разговор вступил в стадию горячего спора. Абсолютно не чувствовалось, что перед нами «таежные люди», оторванные от цивилизации мира сотнями километров. Они оперировали в споре последними данными, почерпнутыми из радиопередач и газет, сбрасываемых им с вертолета. Временами я даже забывал, что передо мной легендарные старатели, к которым я так долго стремился, о которых мечтал написать. За столом сидели обыкновенные люди, каких я ежедневно встречаю в городе, в трамвае, в магазине. Они с одинаковым рвением обсуждали наши шансы на Олимпиаде в Мехико и четвертую годовщину нападения мозамбикских повстанцев на укрепленный пункт в Муеда, ввод наших войск в Чехословакию, прекращение огня в Судане…

Последний брод, и мы у старателей

Утро выдалось солнечное. Проснулись мы от грохота ведер. Во дворе трое парней носят воду из ручья в баню. «Ребята с ночной смены придут – надо воды им нагреть. У нас такое правило – ночная смена перед уходом на работу греет воду дневной, и наоборот». Со стороны доносится незнакомый звук. Любопытство берет верх – иду за баню и… сказал бы кто другой мне – ни в жизнь не поверил бы. Средних лет мужчина в матросской тельняшке, потягивая сигарету, стирал белье в стиральной машине. В тайге, где нет многих элементарных удобств, и вдруг – стиральная машина! Но старатели иного мнения на сей счет. «Что стиральная машина или электробритва – для этого ума не надо. Включил двигатель, подключил машину и пошел… Вот бы телефон сюда провести, чтоб в субботу жене позвонить или с дочкой поговорить – вот это да! Иль телевизор, скажем, футбол после смены посмотреть».

В другом конце двора весело повизгивает электропила. Полным ходом идет заготовка дров. В ремонтной мастерской варят какие-то детали бульдозера.

Метрах в 300 от домов идет добыча золота. Пять бульдозеров, ревя во всю мощь своих моторов, вгрызаются в уже схваченную первыми морозами землю. Золото моют на трех промывочных шлюзах. Раз в сутки останавливают поток воды, и рабочий шлюза совместно с бульдозеристом и еще одним рабочим снимают золото. Мелкие золотинки и более крупные самородки оседают на специальных ковриках, их выковыривают пальцами, сваливают в кучки. Потом это грязное золото отмывают или, как здесь говорят, «отбеливают» на обычном лотке, каким в свое время пользовались еще старатели древности. Что ни говори, а есть все-таки орудия производства, которые переживают века. Потом золото сушат. Сушат на противнях, в которых пекут хлеб. Сушат прямо на печке по соседству с жареной картошкой, тушеной капустой и молочной кашей. Килограммы золота лежат на печке. Старатели берут с печки чайник, наливают чай и смотрят, как бы невзначай не опрокинуть золото. А большей частью на него вовсе не обращают внимания. Для них ведь золото – просто металл, конечный продукт их труда, как, скажем, для токаря какая-нибудь деталь, для пекаря булка хлеба, а для меня очередная статья.

От каждого по способностям, каждому по труду

В артели «Спутник» всего 20 человек (не считая поварихи Татьяны Михайловны, занятой не на золоте, а на кухне). Грубо выражаясь, эти 20 человек делятся на рабочих и бульдозеристов. Рабочие заняты на производстве по 12 часов через 12, а бульдозеристы – 12 через сутки. Все добытое артелью золото сдается на прииск по твердой государственной цене, и полученные деньги делятся поровну на всех членов артели в количестве от трудодней (некоторые артельщики начали работать еще в марте, другие пришли в конце мая). Так что лодырей здесь нет – каждый работает, что называется, с полной отдачей.

Василий Шумков на золотоприемке

Здесь, по-моему, самое время сказать несколько слов о старателях вообще. Почему наравне с большими приисками государство идет на добычу золота артелями? Есть несколько причин. Во-первых, не каждое месторождение золота перспективно для того или иного прииска. Иногда затраты на строительство, культурно-бытовые нужды, дороги и т. п. выше, чем доходы от добытого золота. В данном случае гораздо выгоднее сдать этот участок бесплатно по договору артели, точно определив его границы, и покупать у старателей добытое золото. Практика показывает, что артель в силу своей малочисленности, неприхотливости и прямой заинтересованности от количества добытого металла более маневренна, чем большой прииск или приисковый участок.

Иногда старательским артелям дают перспективные с точки зрения геологов участки для проверки их «боем». Отработает артель сезон – видно: стоит переводить сюда большую технику, строить поселок, расширять коммуникации или нет.

Задолго до начала промывочного сезона артель, как правило, обращается к прииску за ссудой и авансом под золото, которое будет добыто. У артели есть и свои средства. Они состоят из паевого капитала, неделимого фонда и запасного фонда. Каждый член артели согласно Уставу при вступлении в нее должен внести вступительный и паевой взнос. Из паевых взносов образуется паевой капитал. Из вступительных взносов и пятипроцентных отчислений от части валового дохода, которая распределяется между членами артели, образуется неделимый фонд. Кроме того, из ежемесячных двухпроцентных отчислений от той части валового дохода артели, которая распределяется между ее членами, образуется запасный фонд.

На шурфовке

Валовой доход артели – это средства, полученные за сданное на прииск, т. е. в государственную казну, золото. Однако валовой доход – это еще не доход артели. Из этих средств артель платит прииску за пользование тем или иным оборудованием, инструментами, зданиями, если они являются собственностью прииска. (В артели «Спутник» все, что я видел, было собственностью самой артели, так что бóльшая часть валового дохода оставалась в артели.) Из валового дохода в конце сезона вычитаются полученные у прииска также ссуды и аванс. Кроме того, артель отчисляет определенные средства на культурно-бытовые нужды (холодильник, стиральная машина, радиоприемники, подписка на газеты и журналы), на производство страховых платежей по страхованию артельного имущества.

Колымские старатели

После покрытия расходов на вышеуказанные нужды из оставшейся части валового дохода производятся отчисления в неделимый фонд (он расходуется на покупку оборудования, транспортных средств, строительство и ремонт зданий) и запасный фонд, а уже оставшаяся часть валового дохода распределяется между членами артели по трудодням.

Не в золоте счастье

У специалистов есть множество понятий, определений, характеризующих золото. Рудное, россыпное, выдержанное, ровное, затеками, провалами, карманами… Но есть одно общее понятие – золото всегда трудное. Чтобы добыть крупицу этого ценного металла, надо затратить огромное количество энергии, физической и моральной. Я пробыл у старателей пять дней. Пять загруженных до предела трудовых будней. Ходил с ними на полигоны, вскрывал торфа, стоял у колоды, подавал пески в бункер. Снимал золото. Сушил, отдувал его. Взвешивал. Ссыпал в мешочки.

Не забуду профсоюзного собрания старателей. Обсуждался вопрос, кому из старателей дать льготные 30-процентные путевки в санаторий. Старатели зарабатывают хорошо, и речь здесь шла не о том, чтобы сэкономить кому-то деньги, а о том, кого из ребят отметить за хорошую работу. Заработанных за сезон денег любому старателю из артели с лихвой хватит на десяток путевок в лучшие санатории страны. А вот признание коллективом твоих заслуг в общем деле – это ценнее любых денег. На любом производстве человека поощряют материально, здесь же все деньги делят поровну, а высшей мерой признания является подчеркнутое человеческое отношение к тебе.

…Вертолет так и не прилетел, и мне пришлось выбираться из артели на том же бензовозе. А вертолет ждали. Ждали, потому что должен был забрать золото для прииска, чтобы тот мог к концу месяца выполнить план. Когда я уже был в кабине машины, председатель протянул мне увесистый черный мешок из плотной парусины, стянутый суровой бечевкой. «Передай на прииск. Мы не можем послать сейчас человека – очень горячая пора». Я держал на коленях этот тяжелый мешочек (килограммов 20, не меньше). В нем был нелегкий труд 20 человек. Я знал, что председатель артели нарушает инструкцию, доверяя мне, постороннему человеку, золото артели. Но мне доверили, я должен был передать их труд государству в лице прииска. По прибытии на прииск я отдал этот увесистый мешочек с золотом лично в руки Фейгину, и уже он сдал его в золотоприемную кассу.

И я невольно вспомнил золотоискателей Джека Лондона.

Нет, они даже в самых розовых своих снах не могли об этом подумать.

Каждый раз, возвращаясь по Колымской трассе из командировок в Магадан, я останавливался на развилке Магадан – Талая попить чайку. И частенько заворачивал на день-другой в этот уютный поселок.

Три раза побывал я на термальном курорте Талая на Колыме и все три раза видел покрытую снегом землю: в феврале меня встретили громадные сугробы, в июле слабый снежок покрывал едва начавшую пробиваться зеленую растительность, а в августе снежная буря говорила о приближении осени.

Колыма… Страна вечной мерзлоты! Этот край скрывает бесчисленные нераскрытые тайны, загадки. Реки зимой промерзают до самого дна, а летом – будто по мановению волшебной палочки – в воде появляются рыбы! Одна из загадок Колымы – источник термальной воды в поселке Талая.

Согласно легенде в давние времена старый больной якут вместе с сыновьями гнал стадо оленей. Они вышли на поляну, на которой не было снежного покрова. Ночью на оленей напали волки, и испуганные животные разбежались в разные стороны в тундре. Сыновья отправились на поиски оленей, а больного ревматика оставили вблизи источника с горячей водой. Долго отсутствовали сыновья старого якута, из-за холода он перебрался в окруженное скалами углубление с источником горячей воды. Когда сыновья вернулись, они с изумлением обнаружили, что отец вылечился от «болезни костей».

Тальская бабушка пьет чай

Весть о чуде быстро облетела всю тундру. Лечебное место стали посещать все больше якутов, русских. Они избавлялись здесь от многих болезней. В 1868 году на источник набрел русский купец Бушуев и поставил деревянный крест на том месте, где вода вырывается на поверхность.

По тем временам даже таких фотографий можно было по пальцам пересчитать. Об обнаженной натуре не было и речи

С тех пор прошло 100 лет. Сейчас на этом месте находится курорт, который посещают шахтеры, шоферы, оленеводы, рыбаки Колымы и Чукотки. Одновременно здесь можно разместить четыреста больных. Там, где некогда стоял деревянный крест Бушуева, на поверхность поднимается мощный поток целебной воды, ее температура 92 градуса. Вода через охладительные устройства попадает в больничные палаты, в лечебный бассейн, а также используется для отопления. Запасы источника настолько велики, что их горячая вода используется не только в лечебных целях – парниковое хозяйство и оранжерея круглогодично снабжают свежими овощами не только сам курорт, но и прилегающий поселок. В поселке уже давно забыли о привозном угле для котельной – термальные источники гарантируют тепло в домах.

Своеобразен химический состав воды. В ней содержатся кремниевая кислота, натрий, калий, магний и другие ценные вещества (как мне сказали специалисты Института курортологии, источники с подобными целебными водами есть еще и в Канаде, а с такой сильной концентрацией у нас в стране больше нигде не встречаются). Лечебные свойства тальской воды определяются, прежде всего, высоким содержанием кремниевой кислоты. Эта вода лечит заболевания периферической нервной системы, опорно-двигательного аппарата. При употреблении внутрь она используется для лечения болезней желудочно-кишечного тракта, печени. Помимо целебной воды, в окрестностях озера имеется большое количество грязей, которые также используются в лечебных целях. Выпускник рязанского мединститута Юрий Зенченко, акушер-гинеколог, решил попробовать использовать целебные грязи для лечения бесплодия, которым, кстати, из-за сурового северного климата, к сожалению, страдают многие женщины Колымы и Чукотки. Результаты превзошли все ожидания молодого врача – свыше 70 процентов его пациенток вскоре стали мамами!

В поселке Талая ведется и научно-исследовательская работа. До недавнего времени северяне для лечения уезжали к Черному морю или заграницу. Однако оказалось, что эти поездки плохо действуют на здоровье. Резкая перемена климата и временного пояса (между Колымой и Москвой разница 8 часов), длительная акклиматизация, а затем возвращение из мягкого черноморского климата в суровые условия Заполярья зачастую сводили на нет результаты лечения. Теперь шахтеры Заполярья, оленеводы Чукотки ездят на «домашний» курорт, в привычные погодные условия. По своим лечебным свойствам вода курорта Талая превосходит многие термальные источники мира. А что касается загара, ради которого многие ездят на юг, то северное солнце куда «щедрее» южного. В апреле-мае уже за несколько часов можно загореть.

На курорте Талая сейчас возводятся новые корпуса с крытыми переходами, строится новый лечебный бассейн. Курорт вскоре не только удовлетворит все запросы трудящихся Севера, но и сможет принимать гостей из других частей страны и даже прибывающих из-за границы.

С реорганизацией в начале 70-х Агентства печати «Новости» (АПН) в РИА «Новости» неизвестно куда делся и весь фотоархив АПН. Так что на руках у меня из всех моих съемок на Колыме и Чукотке остались только так называемый отсев – возвращенные мне за ненадобностью негативы и слайды да журналы и газеты с моими материалами. А некоторые негативы, о них я расскажу позже, у меня просто были изъяты еще «тепленькими».

В один из моих краткосрочных вызовов из Магадана в Москву я спокойно прогуливался по коридорам АПН, когда ко мне подошел главный редактор Главной редакции фотоинформации Порожняков. «Есть важное задание. Бери пленку и езжай в Дом моды на Кузнецкий мост. Приехала дочка президента Рейгана – Марина Рейган. Поснимай там». Через полчаса я уже был на месте. Марина оказалась симпатичной блондинкой с заплетенными в толстую косу волосами. Круглое, румяное лицо и очень миловидная улыбка. Она скорее походила на вологодскую красавицу, чем на дочь американского президента. Отсняв две пленки ее пребывания на Кузнецком мосту, встречу с манекенщицами и участие в дефиле, я вернулся в редакцию. В срочном порядке были проявлены пленки и сделаны контрольные отпечатки. Мне было поручено лично вручить Марине всю съемку в качестве подарка и как память о ее пребывании в Москве. Больше я эти пленки не видел!

Марина была искренне рада фотографиям и спросила, сколько она мне должна. Естественно, я отказался от гонорара. Тогда она подозвала приставленного к ней переводчика по имени Миша и сказала: «Пойди с ним в „Березку“ (такая была система валютных магазинов в советское время) и купи ему все, что он захочет». И вот я с Мишей в магазине «Березка», что напротив Новодевичьего кладбища. От обилия товаров глаза разбегаются. Но я же советский журналист, «облико морале», знающий правила игры. Иду в книжный отдел и вижу на стеллаже только что вышедший альбом «Зодчество Древней Руси», где по воле Николая Рахманова опубликовано около 30 моих фотографий. Нарушая все правила приличия, прошу Мишу купить мне три экземпляра. «И все?» – спрашивает Миша. Я киваю головой. Не знаю, что там Миша еще купил, но я ушел с тремя альбомами и был на седьмом небе от счастья. А тех двух пленок я так больше никогда и не видел. Может, в каком-нибудь архиве пылятся, а как бы сейчас пригодились.

Только что поймал себя на мысли, что в моих воспоминаниях довольно часто встречаются всевозможные экономические выкладки и цены тех лет, которые современный читатель, особенно молодой, вряд ли поймет. Ну что ему, например, скажет моя зарплата в Магадане в 340 рублей? Ровным счетом ничего. Но, чтобы он лучше понял, что такое, например, в конце 60-х означал «червонец» (красненькая – десять рублей с Лениным в уголочке): 2,87 – бутылка водки, армянский коньяк 3 звездочки – 8,12, теща моя на «материке» получала пенсию 80 рублей, тесть – 120, а средняя зарплата инженера была не ниже 130 рублей. Ну, а на Колыме и Чукотке, там вообще были совсем другие заработки – районный коэффициент плюс процентные надбавки за выслугу на Севере. Получалась солидная сумма – и на жизнь хватало, и отложить на будущее оставалось. Моего друга детства Альберта Орешкина (он по образованию инженер-технолог авиационной промышленности был) я уговорил бросить столицу и поехать строить Билибинскую АЭС. Так он за три года купил себе трехкомнатную квартиру! И так ему понравилось на Севере, что потом еще пару лет проработал на прииске «Ленинградский» под Мысом Шмидта, а затем вообще в старатели ушел. Говорят – шальные деньги, да, но и работали 12 часов через 12, как волы. Работали на себя, а не дядю. И никто не пил и не халтурил. А теперь, куда ни плюнь, – или менеджер, или юрист. А кто детали точить будет или сантехнику чинить? Теперь путного сапожника-то днем с огнем не сыщешь. Раньше студент, окончивший вуз, должен был по распределению отработать по профессии три года там, куда его пошлют, а уж потом думать о своей дальнейшей карьере. В стране был хозяин в лице государства! И плановое хозяйство – далеко не самое худшее, что придумала советская власть. После ухода из АПН (об этом позже) я почти 30 лет проработал в иностранной фирме и понял, что Запад позаимствовал у нас лучшее, а именно – плановую систему хозяйства. А мы пошли на поводу у псевдолибералов и вместе с водой выплеснули ребенка. В маленькой нейтральной Австрии (она, как и Швейцария, не входит в НАТО) вся железная дорога – государственное предприятие, нефтепереработка – тоже, а у нас скоро каждая область будет иметь своего хозяина и на транспорте, и в нефтепереработке. Ну как тут прикажете управлять и распоряжаться ресурсами? Отсюда и ножницы – чем ближе к управлению, тем жирнее кусок пирога, а кто подальше – тому крошки с барского стола. Любое желание работать пропадет: главная задача – выбиться поближе к верхушке, на худой конец в Думу или администрацию (все равно какую). Просидел (а не проработал) там пару сроков, и пенсия тебе на всю жизнь обеспечена, в несколько раз превышающая твою нынешнюю зарплату. Простой геолог, всю жизнь в поисках золота или нефти месивший грязь в тундровых топях, на мой взгляд, больше сделал для страны, чем иной глава местной администрации, не известно за что получающий такие же деньги. А на Севере, я помню, проходчик в шахте получал больше директора прииска.

Вот я и дошел до директора прииска. Встретил я во время одного из очередных приездов из Магадана в Москву свою знакомую по институту Сонечку Хацкелевич – очаровательная девушка, переводчик английского языка, копия актрисы Одри Хэпберн из «Римских каникул». Как только она узнала, что я работаю в Магадане, преобразилась в лице. «А у меня там, где-то на Чукотке, работает молодой человек, с которым я познакомилась прошлым летом в Москве. Сказал, что директором прииска на Севере работает. Зовут его Иосиф Марьяновский. Может, разыщешь его, привет передашь». А я как раз получил заявку от Бориса Алексеева из журнала «Совьет уикли» (многие из читателей могли в последние годы слушать его музыкальные передачи «Ночной эфир» по «Эху Москвы», но тогда он еще работал в АПН) написать об одном из заполярных приисков. Найти Иосифа Марьяновского было легче легкого – он действительно был директором прииска и какого – самого молодого и самого перспективного в Магаданской области прииска «Ленинградский». К тому же в свои 32 года он был еще и самым молодым директором за всю историю золотодобычи. Через неделю я уже на попутной машине ехал из Иультина на Мыс Шмидта, а там рукой подать до «Ленинградского».

Магаданские папарацци

И вот я на прииске. Прямо из машины иду в контору к директору. Захожу, и что я вижу – передо мной точная копия Тони Кертиса из фильма «В джазе только девушки», высокий, подтянутый красавец. «Вы Иосиф Марьяновский, директор прииска?» – «Да. А вы ко мне?» Представляюсь – корреспондент АПН, институтский друг Сонечки – тебе привет от нее. Не знаю, почему, но я сразу перешел на «ты». Мы сразу же нашли общий язык, но ему было не до меня – ЧП на шахте, надо срочно выезжать. Вынул ключи от квартиры, назвал адрес, где живет, потом подумал – достал денег и попросил купить новый столовый сервиз, а старый (грязный, что стоит на столе) завернуть в скатерть и отнести на помойку. Ну и купить что-нибудь на вечер в магазине.

В двухкомнатной квартире директора, как говорится, конь не валялся – на столе груда немытой посуды, бутылки из-под пива и вина, недоеденная закуска… Я по натуре человек прижимистый, деньги на ветер бросать не привык. Открыл кран на радиаторе (на Севере, как правило, горячего водопровода нет и горячую воду берут прямо из радиатора), налил полный таз воды и перемыл всю посуду. Прибрался в квартире и пошел… нет, не в магазин. Я пошел на базу. Пришел и говорю, что Иосиф Филиппович просил отпустить мне картошки, шпрот, копченой колбасы, пару банок «Глобуса» (венгерское ассорти из маринованных помидоров и огурцов), языки и гуся побольше. Да, чуть не забыл, и ящик болгарского коньяка «Плиска» (шесть бутылочек в ящике). Пришел домой и начал варить в большом эмалированном ведре рассольник и жарить картошку.

Иосиф пришел уже поздно вечером и был удивлен, что я купил такой же сервиз, как был у него, – он был уверен, что купил в сельпо последний такой. Пришлось сознаться и в том, что не выбросил сервиз, а помыл, и что самовольно воспользовался его именем на продбазе. Как говорится, повинную голову меч не сечет. Одним словом – вечер удался на славу. Подходили люди, ели, пили, обсуждали производственные и личные дела. Честно говоря, я не помню, когда лег спать. Проснулся утром – никого нет. Голова не болит, но не совсем моя. Помыл посуду, прибрался и пошел в контору. А Иосиф, оказывается, уже с шести утра на месте разгон всем дает. Мне разрешили посидеть на этой летучке. Я поснимал, кое-что записал. Потом мы с Иосифом ездили на его «газике» (за рулем сам директор) по всему прииску, у меня голова кругом шла. Я не могу назвать места, где бы мы ни побывали. Он все помнил, до всего ему было дело. А вечером за рюмкой коньяка я мучал его вопросами, в результате которых получился мой репортаж для английского журнала «Совьет уикли».

Здесь люди в буквальном смысле слова ходят по золоту. Здесь люди говорят о золоте как о простом металле, смахивают его с рабочей одежды. Здесь за сезон горняки дают стране десятки тонн валютного металла – золота.

Здесь – это в Заполярье. Точнее, на Полярнинском горнообогатительном комбинате, состоящем из расположенных на расстоянии 20 км друг от друга крупнейших приисков страны – «Ленинградского» и «Полярного». Не ищите эти поселки на карте. Они настолько малы, что не успели появиться еще ни на одной географической карте, кроме геологических.

В ста километрах западнее Мыса Шмидта, в местах впадения чукотских рек Куэквунь и Рывеем в Ледовитый океан, восемь лет назад геологи обнаружили золото. «Бешеное золото», – говорили они, не привыкшие делать сенсационных заявлений.

В поселке по сей день стоит первая и единственная брезентовая палатка, поставленная геодезистами в декабре 1962 года. «В Заполярье не будет ни брезентовых палаток, ни временных бараков. Здесь мы будем строить сразу добротные дома. Сначала создадим все условия для нормальной жизни, а потом уже начнем добывать золото». Эти слова принадлежат бывшему генеральному директору союзного объединения «Северовостокзолото» Валентину Березину. Сегодня он возглавляет всю золотодобывающую промышленность Советского Союза.

Прииск похож на гигантскую строительную площадку – десятки строящихся двухэтажных домов (наиболее рациональные в условиях Заполярья), металлические каркасы ремонтных мастерских, новые электростанции, линии электропередачи, завод железобетонных конструкций, Дом быта, новый клуб, третья школа…

Все это позволит уже в ближайшее время резко улучшить быт и повысить производительность труда золотодобытчиков. Хотя и сейчас на быт и снабжение жаловаться не приходится. Заполярные горняки занимают первое место по потреблению мяса на душу населения (11,4 кг в месяц). Марокканские апельсины, корейские яблоки и свежие пирожные местного производства не сходят с прилавков. Диетические яйца из центральных районов страны и зеленый лук попадают в Заполярье уже на второй день. Мощные грузовые самолеты типа Ан-12 забрасывают самые необходимые товары на Мыс Шмидта, откуда они по зимнику или на вертолете перебрасываются на прииск.

Опубликовано в английском еженедельнике «Совьет уикли»

Не убытки, а затраты

Уже упомянутый выше Валентин Березин, отвечая на совещании по золоту в Магадане одному хозяйственнику, предложившему уменьшить убытки на прииске, сказал: «Не путайте убытки с затратами. Все, что мы делаем в Заполярье, направлено на улучшение здоровья, быта, настроения северян. Это не потерянные деньги – не убытки. Это затраты, которые окупятся повышенной производительностью труда. Заинтересовать человека материально, создать нормальные условия труда и быта, задержать его на прииске, дать ему возможность расти профессионально, добиться, чтобы суровое Заполярье стало его родиной, – это государственная политика, от которой во многом зависит валютная мощь страны».

В свете этого выступления руководителя советских золотодобытчиков становятся понятными многие цифры, которые я записал в поселке.

Жилищно-коммунальное хозяйство прииска расходует на поддержание домов и ремонт квартир, подвоз воды и топливо 456 тыс. рублей в год (а сборы, полученные с квартплаты, составляют всего лишь 18 тыс. рублей). Разница оплачивается из бюджета прииска. Кстати, квартплата на прииске не превышает 4% общего заработка горняков. К тому же, проживающие в общежитии холостяки вообще освобождены от квартирной платы.

Содержание одного ребенка в заполярном детсаде в год обходится в 1055 рублей. Лишь 10% от этой суммы платят родители– остальные 90% выплачиваются из фондов предприятия.

Профсоюз заполярного прииска на редкость богат. Доходная статья его составляет 75 тыс. рублей в год. Куда тратятся эти деньги? Все нуждающиеся в диетическом питании проходят медицинскую комиссию и включаются в единую заявку. Средства, отпускаемые на диетпитание, не лимитируются, но, как показала практика, не превышают 2,5 тыс. руб. в год. Кроме того, горняки должны в обязательном порядке перед спуском в шахту выпить причитающиеся им 0,5 л молока.

Предприятие заинтересовано в грамотных инженерных кадрах. Оно посылает прямо с производства в институты молодых рабочих и выплачивает им за счет производства повышенную стипендию. Большинство рабочих прииска совмещают работу с учебой в техникумах и институтах. В данном случае прииском предоставляется учебный отпуск для сдачи экзаменов, оплачивается проезд и сохраняется заработная плата. Большое внимание уделяется отпуску северян. До 600 человек ежегодно отправляются в отпуск в центральные районы страны и за рубеж. На оплату путевок, бесплатно предоставляемых предприятием своим рабочим, профсоюз выделяет 25 тыс. руб. в год. 75% всех отпускников отдыхает по бесплатным путевкам, приобретаемым за счет профсоюза. Остальные платят 30% стоимости путевки. При выделении бесплатных путевок учитывается стаж работы на прииске, качество работы, участие в общественной и культурной жизни золотого прииска.

Регби в полярную ночь

О том, что в Заполярье работает секция регби, я узнал из молодежной газеты. И, надо признаться, не поверил. И вот я на «Полярном». Действительно, в Заполярье работает секция регби, насчитывающая 25 человек. Регбисты тренируются круглый год, по четыре раза в неделю, в спортзале и на улице. И не просто тренируются – заполярные регбисты получили подтверждение, что допущены к первенству России. Ведь основной костяк команды – в прошлом ведущие регбисты Ленинграда, приехавшие недавно на работу на Север.

Дирекция прииска и местный комитет уделяют большое внимание спорту, который не только поддерживает здоровье горняков, но и является средством активного отдыха, досугом горняков. На прииске очень сильная команда по баскетболу и волейболу, немало хороших лыжников и охотников. Все спортивное оборудование, весь инвентарь и спортодежда приобретаются за счет профсоюза.

Регби в Заполярье

Карьера Марьяновского

Когда я спросил у 32-летнего директора прииска «Ленинградский» Иосифа Марьяновского, какая у него самая большая мечта, он ответил: «Поговорить с г-ном М. Кахане из Лиги защиты евреев о положении евреев в Советском Союзе».

О себе Иосиф не любит рассказывать. Отец его, Филипп Марьяновский, погиб на фронте, оставив на руках своей Голды троих сыновей – Михаила, Геннадия и Иосифа. Сегодня все трое уважаемые люди: Михаил – полковник ВВС, Геннадий – главный инженер крупной стройки на Урале, а Иосиф – директор самого крупного в стране золотодобывающего прииска.

Из трудовой книжки молодого директора можно узнать, что после окончания в 1961 году Пермского политехнического института по специальности «горный мастер» он работал начальником небольшого карьера под Москвой, но летом по собственной инициативе выехал в район Крайнего Севера. Далее идут сухие записи: горный мастер колымского прииска «40 лет Октября», зам. главного инженера прииска им. XXI съезда, начальник участка, начальник карьера «Полярный», зам. главного инженера и, наконец, директор прииска.

В 1968 году он уже нарезал первые шахты на «Ленинградском» и давал первые килограммы драгоценного металла. Спустя три года его представили к высокой государственной награде за самоотверженную работу по выполнению годового плана.

Когда учебники бессильны

Кроме того, что в Заполярье было найдено сумасшедшее золото, в остальном радостного было мало. Советская золотодобывающая промышленность еще не имела опыта добычи драгоценного металла в таких широтах. Зарубежная практика также ничего утешительного не сообщала. Предстоял поиск.

Здесь я позволю себе небольшое отступление и расскажу популярно о добыче золота. Золотоносная порода или, как ее называют, «пески» очень редко выходят на поверхность. Как правило, она покрыта наносами, растительным слоем (торфом). Торф не содержит золота – пустая порода. Высота слоя торфов, так же как высота слоя золотоносных песков, называется мощностью. В зависимости от мощности торфов или, проще говоря, от глубины залегания золотоносных россыпей определяется и способ их разработки. Если россыпь залегает на глубине до 10 метров, ее обычно отрабатывают открытым способом, при более глубоком – подземным.

С директором прииска «Ленинградский» Иосифом Марьяновским

Это прописные истины, которые написаны в каждом учебнике. Чтобы начать разработку россыпей открытым способом, их надо вскрыть – убрать весь слой торфов. Эти работы обычно выполняются мощной землеройной техникой или гидравлическим способом размывают и убирают торфа за пределы золотоносного контура.

При подземном способе разработки россыпей в торфах сооружаются наклонные тоннели – стволы шахт. Ствол, пройденный до границы россыпей, позволяет начать сооружение множества подземных коридоров – горных выработок, штреков и лав.

Все это теория. А практика Заполярья показала, что необходимо внести существенные коррективы. Оказалось, что современная землеройная техника не в состоянии в этих природно-климатических условиях снять слой торфов, необходимый для открытой добычи. Буквально каждый метр пустой породы приходилось вскрывать при помощи взрывчатки. Короткое арктическое лето, когда положительная температура держится меньше месяца, заставляла искать новые методы гидравлической оттайки грунта. Все горные выработки проходили в вечномерзлых осадочных породах с большим содержанием галечника и валунов. Современная землеройная техника и здесь отказывала: приходится опять прибегать к взрывчатке. А чтобы взорвать эти породы, надо было забурить специальные скважины – шпуры. Надо было разработать принципиально новые виды буровых машин специально для заполярных рудников.

Сделано в Магадане, работает на Чукотке

Горняки, прибывающие на Север из центральных районов страны, прежде чем спуститься в шахту, осваивают местную технику. Дело в том, что вся Магаданская область работает преимущественно на машинах и механизмах, сконструированных и изготовленных в Магадане.

Всесоюзный научно-исследовательский институт золота и редких металлов (ВНИИ-1), который находится в Магадане, разрабатывает технику для всей горной промышленности в условиях вечной мерзлоты.

Одна из последних работ магаданцев – самоходная буровая каретка на два длинноходовых сверла (КБС-2), запатентованная уже во многих странах мира. Производительность труда на бурении шпуров по сравнению с колонковыми электросверлами повысилась в два раза. И самое главное – за счет надежного дистанционного управления намного улучшились условия труда бурильщиков (авт. св-во № 212219 Комитета по делам изобретений при Совете Министров СССР).

Что такое «большие деньги»?

Зачем люди едут на Север? Не в последнюю очередь, чтобы заработать. Север действительно дает человеку возможность хорошо заработать. Но он и спрашивает с человека гораздо больше, нежели в центральных районах страны. Задержаться здесь, акклиматизироваться, суметь войти в рабочий ритм может далеко не каждый. Свирепые пурги, жгучие морозы, темные полярные ночи, отсутствие многих видов услуг и развлечений, зачастую элементарных удобств, к которым мы привыкли в крупных городах, требуют от прибывшего на Север особой, не столько физической, сколько психической подготовки.

Трудности, вызванные непривычными условиями труда и суровым климатом, компенсируются материально. Заполярные горняки имеют 6-часовой рабочий день с пятидневной рабочей неделей и работают по тем же тарифным ставкам, что и их коллеги в центральных районах. При окончательном подсчете заработной платы им начисляется 100-процентный коэффициент плюс 10-процентные надбавки в зависимости от продолжительности работы на Севере (10-процентная надбавка через каждые полгода, но не больше 10 надбавок).

За выполнение нормы-плана горнякам положена еще 20-процентная премия – за каждый процент перевыполнения нормы-плана еще 2%, но не свыше 40%.

К примеру, забойщик Виктор Пархомов заработал в мае 200 рублей, выполнил норму на 105% и работает на Севере уже восемь лет. Что же он получит? С учетом всего вышесказанного – 840 рублей! Есть еще и другие виды премий – за бережное расходование сырья, материалов и других материальных ценностей. Рабочие берегут каждый грамм горюче-смазочных материалов, электроэнергию, буровую сталь, запчасти, стальные канаты. Помимо того, что они просто понимают, как трудно все это доставлять в Заполярье, бригада получает и премию до 50% от сэкономленной суммы.

Горняки пользуются бесплатной теплой спецодеждой, к месту работы и домой их бесплатно отвозит автобус, к услугам горняков бесплатные душевые и парикмахерские, профилактории и комнаты отдыха (на одну только спецодежду прииск ежегодно тратит 140 тыс. руб.).

Положительно сказывается на семейном бюджете горняков возможность суммировать отпуск. На Севере человек может брать отпуск раз в три года и гулять сразу более полугода. За год работы в подземных условиях рабочим предоставляется отпуск в 54 рабочих дня. Кроме того, предприятие оплачивает отпускнику дорогу к месту отдыха и обратно (стоимость дороги от прииска «Ленинградский» в Крым и обратно превышает 400 руб.).

Где конец золотой реки?

Несколько лет назад один зарубежный специалист выдвинул теорию о затухании золотых запасов на советском Севере. Сегодня магаданские специалисты не хотят об этом даже говорить всерьез. Магаданские геологи открыли такое большое количество крупных месторождений золота, вольфрама, олова и других полезных ископаемых, что в настоящее время скорее надо говорить о невозможности их полного освоения без коренной реконструкции горнодобывающей промышленности.

Одна из основных проблем – проблема энергетики. Именно энергетический голод сковывает дальнейшее развитие горнодобывающей промышленности на Севере. Неслучайно поэтому в устье реки Колыма поставлена плавучая электростанция «Северное сияние», строятся заполярная атомная электростанция в Билибино и крупнейшая на Севере гидроэлектростанция – Кодымская ГЭС. Гидрологи усиленно ищут источники глубинного тепла, которые бы дали дармовую теплую воду…

Есть свои проблемы и у Полярнинского ГОКа. Помимо проблемы энергетических мощностей и воды – главных проблем на Севере, появилась и проблема так называемого пустого места. Дело в том, что при больших объемах промывки встает проблема выброса отработанных песков. Сваливать их поблизости нельзя – рядом золотые полигоны, которые ждут своей отработки. Отвозить же на десятки и более километров – накладно, так как это связано со строительством дорог в тундре, занятостью автопарка и т. п. Так что магаданским специалистам приходится решать много различных крупных и мелких каждодневных проблем.

Огромные, поистине уникальные запасы золота в Заполярье не хотят легко сдаваться человеку. Впереди большая и трудная работа.

Этот материал произвел настоящий фурор в Англии. Но я, как советский журналист, не мог сказать нашему идеологическому противнику всей правды, чему я был свидетелем.

Был май, и теплая весна пришла неожиданно и стремительно. Самая перспективная шахта прииска была под угрозой затопления – ее просто могли не успеть отработать и она была бы безвозвратно потеряна, а с ней все ее золото. На следующий год там был бы уже лед. В шахте работала комсомольско-молодежная бригада – молодые, еще не обкатанные ребята, и директор понимал, что они не смогут спасти шахту. Он поднял их наверх и обещал оставить им ту же зарплату, что и под землей. А в практически аварийную шахту бросил бригаду Виктора Галковского, бывшего зэка (имевшего в общей сложности 75 лет срока – по совокупности с тремя побегами). В 60-е годы его амнистировали, и он стал великолепным горняком. В бригаде у него были такие же лихие ребята, умеющие не только рисковать, но и работать, как машины. Марьяновский им просто сказал: «Выручайте, ребята, – на вас одних вся надежда». И они спустились в шахту и не выходили на поверхность, пока не отработали всю шахту.

А комсомольцы стали качать права, устроили демонстрацию, прорывались в кабинет к директору. Кончилось все это тем, что Иосиф просто одному из зачинщиков беспорядков расквасил нос. Они пожаловались в обком партии, и делу дали ход.

Иосиф держался по-хозяйски: «Вы поставили меня сюда директором, и моя задача – выполнение плана. Методы выбираю я. За невыполнение плана спросят с меня лично. Если бы я оставил комсомольцев под землей, мы потеряли бы шахту и план не был бы выполнен. А так мы уже в конце августа выполнили годовой план и сейчас даем уже сверхплановое золото…» Выговор он все же получил. И Героя Соцтруда ему не дали уже в третий раз (у него только ордена Трудового Красного Знамени и «Знак Почета»). И в Японию туристом его не пустили…

* * *

Через полгода я снова был в Москве и встретил Сонечку. Разговор с ней был серьезным. «Что ты, дура, курица московская, из себя корчишь? Иосиф – северный король, каких теперь редко встретишь…» Короче, он приехал в Москву, они поженились, и он отвез ее на Чукотку, показал свой прииск, представил всему коллективу. Вскоре он уехал на «материк». А мы дружим семьями по сей день, и нет у моей жены Тамары более близкой подруги, чем Соня Марьяновская.

Уверен, не открою Америки, если скажу, что в советское время, да и сейчас с такой же уверенностью могу утверждать, что на Западе практически ничего не знают о тех возможностях, которые дала советская власть развитию малых народностей Сибири, Севера и Дальнего Востока. И поэтому одной из задач собкоров на местах было как можно больше рассказывать о достижениях в этой области жизни. Несколько интересных, на мой взгляд, материалов из этой серии предлагаю вашему вниманию.

Я познакомился с ним в Эгвекиноте, когда посещал моего магаданского друга, журналиста и поэта Валентина Азарникова, работавшего в то время собкором «Магаданской правды». Два вечера общения с этим незаурядным парнем дали мне достаточно материала для написания очерка.

Ксенофонт Зыбин – среди друзей просто Сеня – геолог. Казалось бы, нет в этом ничего особенного. Мало ли у нас в стране всяких геологов бродит по земле. Но Сеня геолог особый. И когда он приезжает в свой родной колымский поселок Талая, что находится в 300 км от Магадана, все от мала до велика выходят на него посмотреть. Для эвенов, некогда вымирающей народности Севера, профессия геолога так же чужда, как, скажем, машинист паровоза. Испокон веков эвены занимались лишь оленеводством и охотой. Правда, за последние годы в поселке появились эвены-врачи, учителя, ученые и даже летчики (младший брат Сени – 25-летний Михаил – закончил летное училище). А вот геологов нет. Сеня – первый. Поэтому и такое внимание к нему.

Я познакомился с Сеней в чукотском поселке Эгвекинот, в 13 км от Полярного круга. В гостинице мест не оказалось – был слет оленеводов. Один молодой парень подсказал мне: «Иди к геологам. У них сейчас еще половина ребят в поле – места много». Через двадцать минут я уже устраивался в крайней комнате по коридору общежития геологов. Моим соседом по койке был Сеня.

Поджав под себя правую ногу, в легком спортивном костюме, очки на носу – он сидел на кровати и перебирал камни. Постукивал по ним молоточком, обертывал бумагой и аккуратно укладывал в фанерный ящик. В углу уже стояли два таких же заколоченных ящика. «В институт хочу отправить, – не ожидая вопроса пояснил Сеня. – Музей там хороший, а образцов с далекой Чукотки маловато. Да вот не везет мне. Таскал образцы за собой все лето по тундре, сколько рюкзаков в клочья порвал, а вчера пошел на почту – не берут. Тут, говорят, после недели нелетной погоды почту класть некуда, а ты со своими камнями лезешь. Завтра до начальства дойду. Понимали бы они что в этом – ка-амни!»

Закончив укладывать образцы, Сеня поставил чайник. Через десять минут на столе появились баранки, масло, варенье и крепкий ароматный чай. Чукотский чай имеет одну особенность – он не только утоляет жажду и снимает усталость, но и необъяснимым образом сближает людей. Душистый, темный, словно кофе, он может в зависимости от настроения собеседников заменить и кружку пива, и рюмку водки. Разговор получился сам собой. В детстве Сеня не мечтал ни о чем. Родился он в 1936 году в семье оленевода. С утра до вечера вместе с отцом пас стадо. Жизнь текла обыденно-спокойно, даже скучно. Горе обрушилось на семью неожиданно. Сравнительно молодым умер отец –он рано осиротел, батрачил на богатеев и, видимо, подорвал свое здоровье. Не протянула одна долго и мать. Остался Сеня вдвоем с братом. Подумали соседи, что с сиротами делать, да и отдали их в детский дом под Магаданом.

Поселок Ола находится в 26 км от Магадана, прямо на берегу Охотского моря. Когда рассказывают о детских домах, обычно пишут о трудностях, с которыми приходится сталкиваться воспитателям. Беспризорные дети везде трудные, особенно в таком крае, как Колыма. И как обычно бывает, в трудные детские дома прибывают по счастливой случайности талантливые люди, сами с нелегкой судьбой. Именно таким воспитателем и явился сам бывший воспитанник детского дома Ким Московский (имя его КИМ – Коммунистический Интернационал Молодежи, а фамилия «Московский» – по столице СССР Москве). Контакт с ребятами был установлен на редкость быстро. Много для этого не понадобилось – пара палаток да проводник, хорошо разбиравшийся в просторах тундры, в чаще непроходимой колымской тайги. Все лето пробыли детдомовцы в тайге и тундре: охотились на зверя и птицу, ходили по следу, разводили под проливным дождем костры, ловили рыбу. Попутно собирали образцы растений и полезных ископаемых.

Ольский детский дом, как и все интернаты и детские дома страны, находился на полном государственном обеспечении. Но Ким воспитывал в своих ребятах чувство ответственности перед государством, приучал детей к самостоятельности, учил знать цену трудовой копейке. Все лето работали ребята в колхозе на подсобных работах, косили траву, помогали строить коровник. На вырученные деньги детдом приобрел… собственную корову. Теперь у них было СВОЕ молоко!

Сколько добрых слов скажут потом выпускники Ольского детдома своему первому воспитателю, заменившему детям родителей, ставшему другом и наставником на всю жизнь.

По окончании школы Ксенофонт решил поехать на «материк» – посмотреть на мир, поработать самостоятельно. Прибыл в Хабаровск, устроился на стройку рабочим. Два года проработал там Сеня, не один дом вырос на его глазах и при его участии. Но не покидала его мысль об учебе, да и в родные места его пока не тянуло. Еще живя в Магадане, видел Сеня часто геологов – веселых, неунывающих романтиков с гитарами и рюкзаками, парней, ищущих в тайге золото. Они нравились ему своим безудержным жизнелюбием и спайкой. И он решил: буду геоогом.

Расчет в Хабаровске, и поездом во Владивосток. В Дальневосточном политехническом институте имени Куйбышева конкурс в 1958 году был большой. Выручил трудовой стаж – после стройки брали с большей охотой, чем со школьной скамьи. Да и для представителей малых народностей была выделена соответствующая квота. В итоге Сеня – студент геологического факультета. А через пять лет эвен Зыбин – уже специалист по разведке полезных ископаемых. Двух мнений насчет вопроса, куда ехать, быть не может – домой, на Колыму.

Родной край встретил сурово. Старики в поселке косились на Ксенофонта – предал древнейшую профессию эвенов – сменил торбаса из камуса (шкурки с голени оленя) на яловые сапоги, а чаат (лассо по-западному) – на молоток. Бездельником, шатающимся по тайге, прозвали. Всякие заклинания вслед кричали. Не было удачи Ксенофонту на Колыме. Нет, не в заклинаниях было дело. И не обеднела Колыма полезными ископаемыми. Сеня был твердо в этом уверен. Просто он не там искал то, что хотел. А хотел он ни мало ни много – найти ртуть. После года безуспешных поисков на Колыме Сеня перевелся на Чукотку.

«Ртуть для страны сегодня – что хлеб», – рассказывает Сеня. Не стану скрывать, в народе в основном ее знают только по домашнему градуснику. А если посмотреть глубже – многие мази в медицине делятся на ртутные, зубные пломбы до последнего времени тоже были ртутными. Многие турбины приводятся в движение насыщенным ртутью паром (особенно выгодны экологически подобные установки там, где мало воды и охлаждение установок воздушное). А ртутно-кварцевые лампы для облучения ультрафиолетовыми лучами? А ртутные выпрямители для преобразования трехфазного тока в постоянный? В сельском хозяйстве – протравка семян! В химической промышленности – как катализатор (в частности, при получении хлора и едкого натра из поваренной соли применяют ртутные катоды). В судостроении – специальные краски для покрытия подводной части морских судов (ртуть под воздействием хлора морской воды образует сулему, отравляющую морские микроорганизмы, и предотвращает коррозию). Даже при производстве фетра и то применяется ртуть!

Ксенофонт Зыбин

Вот поэтому и бродит он, Сеня, по Чукотке – ищет киноварь – ртутный минерал. Нередко шутят над Сеней друзья: «Далеко же ты, Сень, ушел от своих предков. Те все за оленями бегали, свежего мяса хотели, а тебе, видишь ли, «крови дракона» захотелось (киноварь – минерал ярко-красного цвета, в переводе с индийского означает «кровь дракона»).

Геологи – самый бескорыстный и безотказный народ. Все профессии по-своему хороши, но что может быть почетнее, чем искать клады и передавать их людям. Бородатые, немытые, с огромными рюкзаками за спиной парни, подобные Сене, бродят по миру. У них под ногами золото и алмазы, нефть и ртуть. От найденных кладов геологам не достается ни грамма! Бескорыстность – профессиональная черта геолога.

Геологам всегда и везде трудно. Даже в хорошую погоду. Можно себе представить, насколько труден путь геолога на Чукотке. За сотни километров вокруг ни единого жилья. Куда ни бросишь взор – безжизненные сопки и выжженная тундра летом да снежное безмолвие зимой. Тучи мошки и комаров, снег в июле – обычное явление. Основной вид транспорта – собственные ноги. Пары сапог едва хватает на сезон. Легких маршрутов на Чукотке нет. Сеня испытал эти маршруты на себе, пройдя пешком все северное побережье Ледовитого океана, заходя в самые глубинки Чукотки. Его непокорный чуб трепали северные ветры на мысе Дежнева, не одну пару очков разбил он, срываясь со скалистых берегов бурных чукотских рек.

Сене труднее, чем его друзьям-геологам. Труднее, как ни странно, именно потому, что он представитель северной народности. Друзья Сени считают, что раз он родом из «этих мест» (тот факт, что его родная колымская Талая отделена от Эгвекинота добрыми двумя тысячами километров, никто всерьез не принимает), то он должен все знать. Портится, скажем, погода в районе Амгуэмы, и ребята бегут к Сене: «А ну, скажи, надолго это безобразие?» Встречают в тундре пастухов-чукчей, не знающих ни слова по-русски, и опять с Сене: «Переведи!» Подумали бы лучше, откуда ему, эвену, знать чукотский язык. Любой в партии может заявить об усталости, стереть ногу, простыть, а он – Сеня – не имеет на это права. «Сень, ты ж у себя дома. Ты к тундре привычный». Вот так и получилось, что стал Сеня у своих друзей палочкой-выручалочкой. Нелегко далось ему все это – долгие ночи над книгами, общение с местным населением. Помогла врожденная наблюдательность и хорошая жизненная школа…

Уже далеко за полночь. Все общежитие спит. На столе появляется уже третий чайник. «Нельзя мне быть хуже других. Никак нельзя. Сколько разных ученых до революции, да и за рубежом еще сегодня, считают малые народности Севера неспособными, ущербными. Лет сорок назад чукчи, эвены и другие народности считались вымирающими. А сегодня из нас выходят и летчики, и врачи, и ученые, и, как видишь, геологи. Нельзя нам быть хуже других. Перед предками стыдно».

Я очень хорошо понимаю состояние Сени. Трудно ему было стать геологом. Еще труднее было остаться им. Не бросить все и вернуться в родной поселок, а доказать всем неверящим, что он – эвен Ксенофонт Зыбин – не зря учился, не зря получал от государства деньги во время учебы, не зря получал большую северную зарплату, не зря носит высокое звание геолога и значокромбик об окончании вуза.

Сначала пришло признание у товарищей, позднее (после обработки образцов в лаборатории) – у начальства. Выводы, представленные геологом-эвеном Зыбиным, отличались особой глубиной. Для геолога мало почувствовать, что в недрах есть минерал. Надо его еще найти. Но, оказывается, что и найти еще мало. Надо узнать, как образовалось, откуда пошло месторождение, надо найти доказательства к гипотезам, выявляя закономерность распределения киновари в рудном поле.

Сеня пока еще не обнаружил месторождения, которое бы имело промышленное значение. Но целенаправленные работы молодого геолога и его друзей позволили доказать большую перспективность ртутного оруденения Северо-Востока. Возможно, при более детальной разведке другие найдут здесь промышленные месторождения, подобные тому, на котором вырос заполярный рудник «Пламенный» на побережье Ледовитого океана.

…Когда наступают чукотские холода, полевой сезон у геологов кончается. После камеральной обработки пород многие геологи едут в отпуск. Думает поехать к себе на родину, на Колыму, и Сеня. «Закажу-ка я себе наши эвенские торбаса из камуса. Что ни говори, а торбаса все-таки лучше сапог – теплее, не промокают, а главное – легкие. Да и старикам будет приятно».

Утром мы вместе пошли на почту отправлять в институт тяжелые ящики с камнями. Невысокого роста, в скромном пальтишке Сеня казался мне со стороны самым обыкновенным парнем, каких тысячи ходят по земле. Встреть я его на улице за день до этого, никогда бы не подумал, какой интересной судьбы передо мной человек… Первый эвен-геолог. А для ребят просто – Сеня!

Как ни странным это может показаться, но в самом Магадане я задерживался, как правило, не больше двух-трех недель. Только чтобы проявить черно-белые пленки (я их проявлял сам, а цветные отправлял в Москву), забрать у моих авторов подготовленные материалы, отписаться за командировку и все отправить в Москву. Задержать меня в городе могла очередная премьера в театре, о котором я подготовил несколько цветных репортажей со скромными текстовками, или неожиданные визиты важных гостей. Одним из таких гостей стал известный канадский писатель Фарли Моуэт (популярный в СССР канадский прозаик, биолог, защитник окружающей среды. – Ред.). Этот визит я не забуду никогда.

Сказать, что мы, магаданские журналисты, первыми узнали новость о том, что к нам в Магадан (в то время закрытый для иностранцев город) прилетает известный канадский писатель Фарли Моуэт, было бы неправдой. Первыми узнали комитетчики! А мы уже по сарафанному радио. Юрию Рытхэу (популярный советский, российский и чукотский прозаик; писал на чукотском и русском языках. – Ред.) удалось убедить верха разрешить автору «Не кричи: „Волки“», «Люди оленьего края» и других замечательных книг о жизни канадского Севера посетить Колыму и Чукотку.

Фарли Моуэт в гостях у Альберта Мифтахутдинова

Фарли прилетел в Магадан не один, а со своим другом – фотографом-голландцем Джоном Девиссером. Это облегчало мне задачу общения с гостями. Английский у меня в инязе был вторым после немецкого, которым я, кстати, знал еще до института, ибо среднюю школу окончил еще в 50-е годы в Вене, куда мой отец, австрийский коммунист-политэмигрант, был послан по линии Красного Креста. Все голландцы прекрасно говорят по-немецки, и я в основном общался с Джоном, тем более что меня с ним объединяла любовь к фотографии. На официальных встречах все общение с Фарли шло через сопровождавшего московских гостей переводчика – моего друга по институту Анатолия Салтыкова, который несказанно удивился, увидев меня в Магадане.

Программа был очень насыщенной – посещение предприятий, театра, школ. Выезжали также на прииски, благо визит был зимой и всю грязь в поселках не было видно. Самой запоминающейся была поездка на Талую. Встретили гостя по-царски. На ужин был подан молочный поросенок с гречневой кашей. Никогда не видел, чтобы кто-то с таким аппетитом уплетал угощения. Потом был осмотр санатория и купание в теплом бассейне с минеральной водой. У Фарли не было плавок, и он без стеснения купался голышом. Я сделал несколько снимков классика нагишом, но моя врожденная порядочность не разрешает мне публиковать их – так и пылятся снимки в шкафу.

Разделка кита

Но самым запоминающимся была давно запланированная мной и Мифтахутдиновым встреча у него дома на Школьной (тогда он жил еще там в коммуналке). Сказать, что мы сбежали от «хвоста», было бы преувеличением. Наши друзья из КГБ дали свое «добро», и все выглядело так, будто мы вопреки установленной программе самовольно отлучились.

И вот тут хочу сделать небольшое отступление. Как только я узнал, что к нам прилетает Фарли Моуэт, то сразу же позвонил в Москву моему старому другу и коллеге по АПН (Агентство печати «Новости», которое позднее было реорганизовано в РИА «Новости») Михаилу Бруку. Миша в то время был представителем Арманда Хаммера в Москве. Просьба к нему была простой – дать мне как можно больше информации о канадском писателе. Буквально через час Миша мне перезвонил и ошарашил одной-единственной деталью из жизни Фарли Моуэта – в 50-е годы известный писатель и биолог по образованию был сотрудником биологического отдела ЦРУ.

И вот сидим мы в комнате Мифты, увешанной всякими северными поделками. Кругом всевозможные журналы и вырезки из газет. На стене за занавеской (!) Алькина гордость – неизвестно как добытая подробнейшая карта Магаданской области, где были нанесены даже охотничьи избушки. Сидим, выпиваем, закусываем. На кухне в ведре варится оленина. Вдруг Мифта позвал меня на кухню, и я, выходя из комнаты, взвел свою «лейку» на автоспуск.

Когда мы с Альбертом вернулись с ведром оленины в комнату, Фарли и Джон сидели какими-то растерянными. Уже позже, когда я проявил пленку, все стало ясно. Как только я вышел из комнаты, Джон подошел к занавеске, за которой висела чудокарта, и отдернул ее – в это время раздался щелчок и сработала вспышка…

Часовые Родины. Уэлен, 1969 г.

Прерванная беседа после очередных рюмок водки и обильной закуски быстро восстановилась, и наши гости вскоре пришли в себя после неудачного инцидента с картой. Разговоры шли на отвлеченные темы и ни о чем, пока Фарли не заметил, что у него хорошая зрительная память.

И дернула же меня нечистая сила заметить – «ну да, школа ЦРУ». Вечер был испорчен. Гости заторопились домой под предлогом, что завтра рано вставать, чтобы успеть на самолет.

Через несколько месяцев в Канаде вышла новая книга Фарли Моуэта «Россия изнутри», где была фраза: «В Магадане нас сопровождал желчный австриец, выдававший себя за корреспондента АПН». К моему счастью, Фарли не запомнил моей фамилии, а Джон рассказал ему, что мой отец австриец.

Вот так мой несдержанный язык испортил начавшуюся дружбу со знаменитым канадским писателем.

* * *

Сколько раз давал себе зарок не летать в Уэлен через Провидения. Не в смысле с посадкой в бухте, а потом уже через Лаврентия дальше, а так, чтобы побыть денек-другой у друзей, поискать чего-нибудь новенького для будущих материалов. Для этого есть весомая причина – мой предыдущий визит в Провидения планировался максимум на неделю, а застрял я там на 48 (!) суток. То Анадырь закрыт, то в Провидения нелетная погода. А море уже встало. Командировочные кончились, и мне переводили деньги из Москвы телеграфом. Перезнакомился практически со всем поселком. Все меня жалели и поддерживали как могли.

В этот раз все-таки летел по маршруту Магадан – Провидения – Лаврентия и далее вертолетом в Уэлен. Решил выполнить данное уэленским погранцам обещание привезти пива. Сказать, что магаданское пиво лучшее в мире, – это не дань гостеприимству. Теперь, объехав всю Европу, я могу это утверждать с полным правом. И не потому, что магаданский пивзавод строили чехи и завезли сюда свою технологию и специальные пивные грибки. Не потому, что в Магадане удивительная, что особенно важно для пива, вода. А скорее всего потому, что многие годы директором пивоваренного завода была очаровательная женщина (к моему стыду, забыл ее имя и фамилию), которая в сложнейших условиях умудрялась выпускать пиво таких марок, которые не позволяли (или не могли) себе даже московские заводы.

Уэлен, 1969 г.

Бутылка-другая пива, захваченного в свое время на Чукотку, открывала вам не только многие двери, но и сердца северян. Это сегодня его можно купить практически в любом поселке. А в конце 60-х Альберт Мифтахутдинов брал с собой в очередную поездку к геологам дюжину банок (!) пива, которые мне любезно присылали друзья из Москвы. В одном из своих очерков он даже описал, как зарыл на берегу чукотской реки банку пива и потом долго всей партией они не могли ее отыскать. Так гениально суметь раскрутить тему мог только он – геологи открыли какое-то уникальное месторождение. Звучит, конечно, неправдоподобно, но читается захватывающе.

Так вот, я обещал уэленским пограничникам привезти на заставу пива. На пивзаводе мне налили алюминиевую 36-литровую флягу (лили с переливом, чтобы не было пены) и две 20-литровые канистры. Фляга была в рюкзаке, а канистры я нес в руках. На шее висел фотоаппарат, в карманах лежали документы и деньги. Таким вьючным животным я прибыл на 56-й километр магаданского аэропорта. В те времена для корреспондента АПН и «Пограничника» проблем с лишним весом не было.

Летевший со мной этим же бортом секретарь Провиденского райокома партии Федотов, правда, сделал попытку при посадке в его вотчине конфисковать у меня часть груза, но, узнав, что я везу пиво на погранзаставу в Уэлен, местные погранцы взяли драгоценный груз под свою защиту. Через час, уже в Лаврентия, я пересел в вертолет и к вечеру был в Уэлене.

Весь следующий день руководство заставы и уэленское начальство вкушали янтарный напиток. На следующий день мне удалось даже застать возвращение китобоев и отснять разделку кита в Уэлене.

Но больше всего меня удивил заход небольшого судна в Уэлен. На катере прибыл посыльный и сообщил, что им известно, что кто-то привез в Уэлен пиво (как быстро разносятся новости на Севере), и они готовы за пару литров пива дать ящик свежей картошки. Пришлось их разочаровать – пиво кончилось еще днем раньше.

Это был мой последний визит к косторезам и пограничникам Уэлена.

Но, помимо фотографий и большого количества сувениров (пеликены, клыки, ручки, пых-пыхи) от самых различных мастеров, у меня осталась память об этом уникальном месте нашей Родины. И материал о моем друге, который 45 лет назад так и не был опубликован…

Поселок Уэлен, пожалуй, самое часто посещаемое мной место на Чукотке. Я добирался сюда и на собачьих упряжках с Косы Двух Пилотов, что недалеко от Мыса Шмидта, и морем из поселка Лаврентия, но чаще всего вертолетом. Друзей у меня там было много – начальник погранзаставы, служивший ранее в Анадыре, русская семья, перебравшаяся из Бухты Провидения и заведовавшая в поселке аптекой, и, конечно, все косторезы. Но по-настоящему я подружился только со Львом Никитиным незадолго до моего отъезда из Магадана. Позже мне рассказали о его трагической гибели, правда, никаких официальных сообщений на сей счет не было. Поговаривали, что он упал с трапа судна в Магаданском порту в воду и, поскольку аборигены, родившиеся на берегу холодного Ледовитого океана, как правило, не умеют плавать, утонул. Я закончил материал о Льве Никитине, уже будучи в Москве; он так и не был опубликован. В память о нем я обязан представить его вам.

Расписывать моржовые клыки и вырезать небольшие фигурки из кости здесь умеет любой. Если в Бразилии каждый второй мальчишка – потенциальный Пеле, то здесь, на самом краю советской земли, в нескольких десятках миль от Аляски на узкой галечной косе, зажатой между Ледовитым океаном с одной стороны и лагуной – с другой, каждый из 600 жителей поселка Уэлен – потенциальный мастер резьбы по кости.

Мастерство уэленских косторезов искусствоведы неслучайно называют арктическим чудом. Работы местных мастеров можно безошибочно угадать в большом потоке работ мастеров всего советского и зарубежного Севера.

Произведения северных скульпторов по кости, как их называют, – это плод тонкого наблюдения жизни чукчей и эскимосов прибрежной полосы, глубокое знание специфики труда охотников, оленеводов, зверобоев. А ведь еще совсем недавно, вплоть до создании в 1931 году в Уэлене мастерской резьбы по кости гравировка была, пожалуй, единственным досугом жителей Крайнего Севера. Действительным, жизненно необходимым занятием считался промысел – морской, пушной и пр. Теперь положение в корне изменилось. Работа в знаменитой мастерской стала основным видом занятий неплохих в прошлом охотников, а охота стала любимым досугом. И по сей день даже самые маститые мастера-косторезы в свободное от работы время уходят в лихую непогоду с гарпуном в руке в море. Встреча с суровой природой позволяет им по-новому взглянуть на мир своих героев, подсказывает тематику, ракурсы и композиции будущих работ.

Украшением музеев мира различных рангов являются изделия уэленских мастеров. Крупнейшие всемирные выставки не обходились без уэленской резьбы по кости – Париж, Нью-Йорк, Брюссель, Монреаль, Осака… И на каждой – золотые медали и дипломы. Правда, специалисты с сожалением отмечали свойственную северному искусству традиционность номенклатуры образов. Все уэленские мастера по-своему варьировали, но в общем-то строго ограничивались лишь темой животного мира и его столкновения с человеком. Борьба медведей, нападение медведя на моржа, схватки волков с оленями, различные виды охоты – вот основная тематика косторезов. Правда, в магаданском музее я увидел уэленский клык, который никак не вписывался в палитру косторезных изделий Севера, – клык-легенду о том, как Ленин посетил Чукотку. Были тут и сценки прилета Ленина на маленьком самолете, который радостно встречали дети, посещение зверофермы, встреча морских охотников, отлов оленей… Между собой уэленские косторезы существенно отличаются как по манере исполнения, так и по внутреннему напряжению работ. Лиричные работы Вуквутагина, рассказывающие о жизни животных, и его сюжеты из поэтических сказаний можно безошибочно отличить от насыщенных динамикой работ Хухутана. Точно так же, как мы в картинной галерее безошибочно отличим Пикассо от Ренуара, так и в уэленских работах невозможно перепутать оленя, вырезанного молодым мастером Сейгутагиным (получившим, кстати, в первых числах марта звание заслуженного художника РСФСР), с оленем, выполненным одним из старейших мастеров Уэлена – бывшим секретарем райкома комсомола, позднее председателем райисполкома и нынешним художественным руководителем мастерской Туккаем. Каждый мастер, независимо от того, кто был его учителем, имеет свой, присущий только ему одному, почерк. В этом сила мастерской, не опускающейся до изготовления предметов ширпотреба, а изо дня в день выпускающей шедевры мирового значения.

Лев Никитин

В мастерской сейчас свыше 40 мастеров. И хотя у каждого уэленца есть безусловные задатки резчика по кости, настоящим именитым мастером становится далеко не каждый. Разными путями приходят будущие косторезы в древнее искусство. Одни, вроде граверов Теютиной и Тынатваль, приняли эстафету от своих родителей (мать Теютиной – всемирно известная Эмкуль, а отец Тынатваль – знаменитый Вуквутагин). Другие открыли свой талант случайно. Случай помог открыть и чрезвычайно интересного художника, сказавшего новое слово в древнем чукотско-эскимосском искусстве, – костореза и гравера, эскимоса Льва Никитина, о котором и пойдет речь.

Высокий, стройный, в традиционной белой рубашке и берете, он сразу же бросается в глаза. Слегка раскосые глаза, медленная речь, когда он обдумывает каждое слово, пристальный взгляд на собеседника выдают в нем психолога.

Он никогда не мечтал о славе костореза, хотя умел вырезать из кости подобно своим сверстникам. Вход в мастерскую не запрещен никому – приходи и учись. К тому же в школе на уроках труда ведущие мастера уэленской мастерской преподавали основы древнего искусства.

Лев ходил в «середнячках». Он хорошо рисовал и неплохо владел резцом, но его больше влекла техника – моторы, боры, фрезы. И если он и появлялся чаще других в мастерской, то лишь для того, чтобы покрутиться вокруг машин. Станки, тиски, инструменты привлекали его гораздо больше, нежели процесс творчества. После окончания десятилетки Лев решил поработать в мастерской механиком, тем более что вакансия была.

Сегодня уже трудно сказать, когда в механике-Никитине родился Никитин-косторез. Может, тогда, когда он испытывал на кости свои новые фрезы или когда полировал работы известных мастеров, но постепенно, как-то незаметно для себя самого он увлекся резьбой. Старшие товарищи – известные мастера Вуквутагин, Хухутан, Туккай были довольны такому перелому в настроении Никитина, но не торопили события. Они видели, что работы Льва еще сыроваты, но не навязывали ему своих приемов и решений. «Пусть ищет», – решили они.

В 1963 году появились самостоятельные работы Никитина, о которых уже можно было говорить всерьез. Одна из них привлекла внимание – скульптурная композиция «В школу». Уже в этой работе, одной из ранних, он проявил задатки мастера многофигурной динамической композиции. Бегут по тундре олени. Ритмичный повтор фигур бегущих оленей придает упряжке динамичность. Подчеркивает движение упряжки каюр, везущий сына в школу. Малыш, сидящий за ним, с удивлением смотрит на мир. Он как бы прощается с тундрой – впереди школа, новые впечатления, новая жизнь. Зритель тоже оценил и полюбил эту работу молодого мастера. Полюбил за тематическую новизну, тонкий юмор и лирическое настроение.

Глядя на жизнеутверждающие работы Льва Никитина, я невольно ловлю себя на мысли, что древнее искусство с далеких берегов Ледовитого океана становится менее суровым. И это неслучайно. Ведь если раньше олень, морж или медведь были единственной надеждой на сытую жизнь, на счастье и достаток в семье, то, естественно, художник отображал схватку человека с тем же оленем, медведем или моржом как борьбу за существование. Уже сам выбор темы нес в себе элемент трагедийности – кто-то из двоеборствующих должен был погибнуть. Новая жизнь, утвердившаяся сегодня на Чукотке, гарантирует полное удовлетворение духовных и материальных потребностей независимо от удачи в схватке с природой. Новая жизнь не могла не породить и новые темы.

Найдя новую тему и ощутив простор для творчества, Лев, однако, ошибочно полагал, что необходимо найти и новые средства выражения. Чрезмерное увлечение деталями композиции, проработка, отход от обобщения, присущего чукотско-эскимосской резьбе, привели к тому, что следующие его работы – «Дети, катающиеся на санках» и «Китобойный промысел» отличались многословием, перегруженностью, отсутствием пластичности. Это были талантливо исполненные композиции, похожие на резьбу европейских мастеров, но далекие от лучших образцов самобытного чукотско-эскимосского искусства.

Белый медведь. Работа Льва Никитина в старом стиле

Но талант настоящего художника заключается не только в том, чтобы не допускать ошибок, но и в том, чтобы их признать и исправить. Никитин оказался достаточно самокритичным художником, чтобы понять свои ошибки. Он сделал для себя выводы и последующие годы отдал изучению старинного искусства. Почти четыре года посвятил он кропотливой учебе. Он копировал работы старых мастеров, анализировал композиции, выставленные в музее. Он изучал лепку и анатомию, рисунок и графику. Он постигал тонкости и принципы чукотско-эскимосского искусства, основанные на продуманном обобщении и монументальности.

И когда его внутренний голос подсказал ему, что пора, – он создал принципиально новую работу в исконно чукотском стиле. «Юный помощник» – малыш гордо шагает по снегу, таща за собой убитую отцом нерпу. Это видно по напряженной фигуре малыша. Он рад, что ему доверили такое важное дело, горд своим отцом, убившим нерпу. Детская тема, к которой Никитин обратился в самом начале своего творчества, завоевывает право на жизнь.

В понятие детской темы у Никитина входит не только показ детей, но и общение взрослых с младшим поколением, взаимоотношения зверят в природе. Посмотрите, как мило играют медвежонок и белек – дитя нерпы. Пройдет некоторое время, и они станут врагами. Но пока они друзья. Работа так и названа – «Друзья».

Пеликен. Работа Льва Никитина

А вот «Нерпята» – необычно наполненная скульптура, отличающаяся неповторимой пластичностью формы. Работа, не превышающая десяти сантиметров, смотрится с любой стороны. Жизненная правдивость подчеркивается и выбором материала – «Нерпята» выполнены из золотисто-коричневого моржового клыка.

Лев Никитин чрезвычайно строг в отборе изобразительных средств. Язык его скуп, но он не мешает быть ему предельно жизнерадостным и прозаичным. Легкий юмор пронизывает все работы Никитина на детскую тематику. Вот одна из последних его работ – «Дедушка, не кури так много». Само название говорит за себя.

Лев постоянно ищет что-то новое. Он отказывается от подставок под свои работы, выполняемые по традиции из моржового клыка, и предлагает взамен использовать китовый ус. Сам гравирует необходимые детали работ (гравировка считается на Чукотке женским занятием, но Лев убежден, что настоящий мастер должен доводить свою работу до конца сам, и достиг в этом виде искусства больших успехов). Художник-интеллектуал, художник-новатор, он вносит в древнее искусство новое содержание.

Мне приходилось встречаться со Львом у него дома в Уэлене в кругу семьи, его двух детей. Я наблюдал его за работой в мастерской и у токарного станка. Ходил с ним к океану, где он, вдали от шумной мастерской, делал в блокноте наброски своих будущих работ. Последний раз мы встречались с ним в Магадане перед отъездом Льва в Москву. Разговор, естественно, шел о резьбе. «Меня все больше тянет к единому куску материала. Чтобы не дробить его, не делать композицию из множества мелких фигурок, объединенных лишь общей подставкой, а попытаться создать образ из мотолитного куска клыка. Чтобы суметь так работать, надо очень хорошо знать не только структуру материала, его волокна и отражение света от поверхности, но и глубоко изучать древние образцы народного творчества. Фигурки, найденные в раскопках, до предела стилизованы, но какое фантастическое знание предмета, какая наблюдательность!» Перед расставанием он подарил мне фигурку белого медведя, выполненную в стиле старых мастеров, – она отличается от современного прочтения тем, что у нее более вытянутое туловище и более длинная шея.

Сейчас Льву Никитину 31 год, и он находится в расцвете творческих сил. Он повез на суровый суд критики во Всесоюзный научно-исследовательский институт художественной промышленности свыше 30 новых работ. Здесь и традиционные упряжки, и охота на моржей, и возвращение с богатой охоты, и обилие ювелирных изделий из кости, и, конечно, его любимые произведения – работы на детскую тематику.

В Москве его ждут радостные вести – дипломы и медали с всемирной выставки в Осаке, десятки писем от ценителей его жизнеутверждающего искусства, встречи с коллегами по искусству.

Он будет демонстрировать свои работы, рассказывать о своих друзьях-товарищах – непревзойденных мастерах чукотско-эскимосской резьбы по кости, о счастливой жизни на далекой окраине России – всего в десятке миль от Аляски. Он будет рассказывать, а глаза его будут улыбаться, потому что он любит жизнь и радуется солнцу.

Никак не могу взять в толк, почему читатели Латинской Америки и Новой Зеландии проявляют повышенный интерес к жизни при сверхнизких температурах. Местные газеты не просто завалили наш корпункт просьбами рассказать о жизни при минус 40 градусах, но и отвели моим репортажам целые полосы и даже не поленились прислать в Магадан вырезки из газет. Итак, мой рассказ для чилийцев, мексиканцев и новозеландцев.

Честно говоря, на протяжении всей командировки я удивлялся, почему было выбрана цифра именно 40. Уже первая остановка в аэропорту колымского поселка Сеймчан нас насторожила. «Граждане пассажиры, – объявила стюардесса. – Температура воздуха в поселке минус 46 градусов». А нам предстояло лететь дальше на Север, за Полярный круг в Билибино, поселок золотодобытчиков, строителей и геологов, где недавно началось сооружение первой в мире заполярной атомной станции.

Встреча с морозом была довольно приятной. Густая полоса тумана застилала летное поле. Ленивое зимнее солнце было обозначено на небе лишь расплывчатым контуром. Первое, что я ощутил прямо на трапе самолета, щекотание в носу и невозможность глубоко вздохнуть и дышать ртом. Легкие рефлекторно сжимались, и воздух застревал где-то в гортани. Причем вдох и выдох сопровождались каким-то осязаемым шорохом. Через десяток секунд приятное покалывание охватило щеки и уши. Я лихорадочно пытался вспомнить столь знакомое покалываение. Вспомнил! Вы когда -нибудь были в парилке? Так вот, когда напускают слишком много пару, то появляется аналогичное покалываение. Странное родство ощущений: +80 и –50. До здания аэровокзала каких-нибудь 50 метров, а ботинки уже промерзли насквозь (но я готовился – в рюкзаке лежали валенки). Через пару минут я уже переобулся и пил в буфете вокзала крепкий сладкий чай.

Пока техники прятали моторы нашего краснокрылого Ил-14 в специальные чехлы, мы наслаждались новым для нас ощущением, то и дело выскакивая на улицу. Минут через пять молодой мужчина в форме полярного летчика позвал меня: «Эй, друг, щеку отморозил. Потри рукавицей». Глянул в зеркало – на правой щеке появилось белое пятно.

Следующая посадка уже в заполярном аэропорту Черский. Температура – минус 48. Не успели мы вдоволь налюбоваться красотой заснеженных берегов реки Колымы, как монотонный голос диктора испортил нам настроение: «Граждане пассажиры, ожидающие вылета в Билибино. Ваш вылет отменяется по метеоусловиям аэропорта Билибино». – «Пятый день подряд, – вздохнул сидящий рядом с нами мужчина в мохнатых собачьих унтах. Значит, в Билибино мороз далеко за 50 и туман такой, что не подойти».

Публикация о Билибино в японской газете

Моя командировка была под угрозой срыва. И не потому, что мы никак не могли уложиться в заданные минус 40 (над этой цифрой мы уже подшучивали и ждали ее, словно жаркого лета). Нам не терпелось попасть в этот загадочный Билибино, но два дня бесцельных ожиданий и шатаний по Черскому принесли нам несколько полезных наблюдений.

На окраине Черского мы увидели небольшой рубленый деревянный домик охотника с оригинальным утеплением. С наступлением морозов старик облил стены домика водой, облепил снегом и снова облил водой. Получился своеобразный панцирь. Никакой ветер не в состоянии был продуть его, в нем было на редкость тепло и уютно. Когда мы гуляли по поселку больше 15 минут, то обязательно заходили к нему греться. Старый охотник оказался на редкость разговорчивым и занятным человеком. От него мы узнали, что только на Севере можно встретить «горбатые» реки. Секрет такого явления довольно прост – мелкие северные реки в 50-градусные морозы промерзают до дна, а поскольку вода при замерзании расширяется (это мы заметили, оставив без присмотра на крыльце бутылку с пивом), то к середине реки, где глубже, лед поднимается выше. У ветеранов Севера множество полезных примет и советов, без которых вновь приехавшим было бы трудно. Вот, к примеру, наледи. Явление для Севера довольно частое. От давления воды реки на замерзший лед он в конечном счете где-то все-таки лопается, и вода выступает на поверхность. На километры вокруг образуется влажный лед, который со временем затвердевает, но неподалеку появляется такой же парящий кашеобразный лед. Как перебраться по такому льду на другой берег, чтобы не промочить насквозь сапоги или валенки? Надевать резиновые сапоги? Но на таком морозе резина моментально лопнет. Выход донельзя прост – в прорубь слегка окунают валенок или сапог и быстро вынимают из воды на мороз. Обувь моментально покрывается коркой льда. Повторив эту операцию несколько раз, получите самую непромокаемую на морозе обувь. Теперь главное – не сгибая ног, осторожно перейти на другой берег, а там, постучав ногой об ногу, освободиться от ледяного панциря и идти дальше.

Самое незабываемое впечатление от Черского – последнее солнце перед полярной ночью. Оно взошло часов в 11. Огненнокрасное в виде огромного огурца. До его появления весь горизонт светился приятным розово-оранжевым цветом и переходил в нежную сиреневатую голубизну. Оно было на горизонте каких-нибудь минут 20. Затем еще с час горизонт был таким же розовым, становясь постепенно темнее, пока не стал совсем синим. Теперь солнце появится вновь лишь через два месяца.

И все же, как ни красиво было в Черском, я решил пробираться дальше, в Билибино. До Билибино 296 км, и добраться туда, кроме самолета, можно было только по зимнику. «Зимник» – такие трассы существуют только на Севере. В конце сентября – начале октября, когда ударяют 40-градусные морозы и топкая чукотская тундра «встает», мощные бульдозеры и снегоочистители прокладывают в непроходимой снежной целине временную дорогу. Именно «зимники» являются зимой основными жизненными артериями на Севере. По ним из арктических портов в глубь Чукотки осенью, зимой и весной доставляются необходимые грузы, приходящие летом в арктические порты морем.

Не дожидаясь летной погоды, решаюсь идти по зимнику. В кабине четырехосного бензовоза «Уралец» настолько тепло, что приходится раздеваться. Остаюсь в одной рубашке, а за окном, между прочим, легкая поземка, мороз за 50. Мой водитель Анатолий Галдин, 30-летний русский парень из Воронежа, уже шесть лет на Севере и охотно рассказывает о всевозможных происшествиях, случающихся на трассе. «Когда машина исправна, мороз не страшен. Сиди себе да баранку крути. Устал – можно прямо тут и перекурить. Но если что с машиной случится, тогда дела плохи. На морозе гайки крутить – не чай хлебать. В варежках работать трудно (как говорится, в варежках работать, что с бабой в портках спать), а к голым рукам гайки так и прилипают. Через каждые две-три минуты приходится бегать греться. У нас на Чукотке своего рода закон выработался – по одиночке в рейс не ходить. Если кто «загорает», сразу пара машин на помощь спешит. Труднее, когда сильный туман. Едешь, как в молоке, – видимость не больше трех метров. Ну, и самое страшное испытание – это пурги. Они, правда, в сильные морозы не бывают. Так, градусов под 49, не больше. Бывало едешь – ничего не видно, ни дороги, ни вешек. Выйдешь из машины, отойдешь метров на 5, поставишь лопату, а сам в кабину. До лопаты доедешь и снова метров на 5 отходишь. Вот так и бегаешь весь день от машины к лопате и обратно».

В последние годы работать стало легче. Машины обули в морозостойкую резину. А ведь несколько лет назад в морозы за 50 резина с покрышек слезала, как кожа после ожога, и они лопались с грохотом – десятками стояли машины, как говорят водители, «разутыми» посреди дороги. Перед тем как трогаться, водители прогревали колеса факелами.

На полпути в Билибино – профилакторий. Остановка. Водитель обязан сдать машину на профилактику и идти спать. После теплого душа и горячего ужина сон приходит мгновенно. Через 8 часов дежурная будит – пора дальше.

Билибино встретило нас клубами пара, который валил отовсюду – из открытых форточек, из труб электростанции, из выхлопных труб автомашин и ртов прохожих.

Северяне любят красиво одеваться. Одетые по последней моде молодые люди (средний возраст билибинцев не превышает 30 лет), сидящие в кафе или на работе, мало чем отличаются от «материковских» («материком» здесь называют все, что не относится к Северу. Вероятно, это связано с тем, что добраться сюда можно, как и на остров, только самолетом). Однако внешний вид северян моментально преображается, как только они выходят на улицу. На ногах теплые валенки или торбаса (национальные сапожки из шкуры с голени оленя, расшитые бисером и меховой вышивкой). К сожалению, даже лучшие образцы зарубежной обуви не в состоянии выдержать сильные морозы (особенно искусственная кожа и пластик лопаются через десять минут, проведенных на чукотском морозе). На голове шерстяные платки и модные ныне шапки из меха песца, зайца и лисы. Длинные уши шапок в сильные морозы можно обернуть вокруг шеи. Мужчины, как правило, ходят в куртках из плотного брезента на собачьем меху или цигейке. А выбор женских пальто на меху практически неограничен. При всем разнообразии одежды в глаза бросается полное отсутствие заменителей. Одежда для северян шьется из чистой шерсти, хлопка или настоящего меха. Обувь из настоящей кожи и на войлоке. Ведь мороз шутить не любит! Иногда на улице встречаются люди, с головы до ног одетые в национальную одежду из оленьих шкур. Это оленеводы, приехавшие из тундры в поселок по своим делам.

Поначалу меня несколько удивило обилие деревянных домов. В наш-то ХХ век… Однако старожилы уверяют, что в деревянных домах теплее, чем в каменных. И тем не менее в поселке выстроено уже шесть пятиэтажных крупнопанельных домов, отвечающих современным северным стандартам. Есть, правда, в строительстве свой северный «уклон». Во-первых, дома ставятся ближе друг к другу, чем на «материке». Это вызвано не в последнюю очередь не только чрезвычайно высокими затратами на прокладку коммуникаций в вечной мерзлоте, но и попыткой создать своего рода ветрозащитные полосы. Кроме того, дома на вечной мерзлоте всегда строятся с использованием метода гидрои парооттайки. Оттайка грунта необходима для его предварительной осадки, чтобы уже готовый дом впоследствии не покосился и не упал. Метод этот заключается в том, что в мерзлый грунт вводятся иглы, по которым подается пар или вода. Мерзлота оттаивает, и в полученные скважины загоняются железобетонные сваи, на которых впоследствии строится фундамент. Таким образом, между зданием и грунтом создается своеобразная воздушная подушка. Все инженерные коммуникации, водопровод и канализация убираются в специальные утепленные короба. В случае оттаивания грунта под дом по специальным трубам подводят морозный воздух, и грунт снова становится тверже гранита. Иногда, в зависимости от структуры грунта, можно вести строительство и без свайного основания. В данном случае довольствуются обыкновенной оттайкой и осадкой грунта.

Есть на Севере и некоторые, на первый взгляд, не заметные особенности в строительстве. В заполярном домостроении с успехом используют отходы от местных тепловых электростанций – золу и шлак. Золобетон, газобетон и шлакоблоки являются не только легким строительным материалом, но и отличным тепло- и звукоизолятором. Бросается в глаза и более высокое расположение окон в зданиях. Это не только увеличивает освещенность помещения в короткие световые дни Заполярья, но и заметно уменьшает сквозняки.

Люди, работающие в Заполярье, имеют много свободного времени. Не в последнюю очередь это объясняется и чисто климатическими особенностями. Вполне понятно, что при температуре ниже 50 или даже под 50 градусов северяне не слишком охотно ходят гулять. Чем же занимаются они в это время? В 1970 году будет построена ретрансляционная станция «Орбита», которая будет принимать телетрансляции через спутник связи. А пока что статистика показывает, что билибинцы очень много читают. 11-тысячный поселок (включая 2 тысячи детей) выписал на 1969 год 34 587 газет и журналов. В поселке работает школа искусств, где можно учиться играть на фортепьяно, аккордеоне, баяне и скрипке, обучаться живописи и танцам. Северяне очень любят спорт. Однако на первом месте стоят не коньки и не лыжи, как казалось бы, а волейбол, настольный теннис и бокс. Дело в том, что при температуре ниже 40 градусов коньки перестают скользить по льду.

Особенно много свободного времени бывает при морозах ниже 50 градусов. По трудовому законодательству в эти дни трудящимся, занятым на наружных работах (крановщики, каменщики, бетонщики и т. п.), начисляется средняя сдельная зарплата, и они освобождаются от работы. Как мне удалось убедиться, морозы иногда облегчают жизнь. В одном из поселков я мог наблюдать, как молоко разливали на морозе по специальным формам и затем в замороженном виде брикетами грузили в самолеты и отправляли дальше на Север. Подобным же способом местные чукчи и эскимосы добывают и сохраняют воду.

У северян есть много слабостей. Одна из них – телеграммы. Поначалу я был несколько удивлен, когда увидел, как жители поселка отправляли своим знакомым и родственникам на «материк» целые письма-телеграммы. Потом все встало на место – объяснение довольно простое. В связи с частыми морозами аэропорт бывает закрыт неделями и почта не отправляется очень долго. Стоимость по телефону оставляет зачастую желать лучшего. Вот так и получилось, что северяне, зарабатывающие очень неплохо, предпочли не самый дешевый, но наиболее быстрый и надежный вид связи – телеграф.

Живя целую неделю в Билибино, я, естественно, вникал в самые разнообразные области жизни северян. Иногда мои наблюдения носили прямо-таки сенсационный характер. Например, я выяснил, что северяне потребляют иногда до 1 кг мяса в день – холод требует много калорий! Второе мое открытие – на Севере пьют очень крепкий и притом в большом количестве чай. Получается, что в среднем на человека здесь приходится свыше 2 кг чая в год. Смею заверить, что лучшего согревающего напитка, чем янтарного цвета чай из натопленного льда или снега, я не видел. Северяне – очень гостеприимный народ. Может быть, это вызвано отдаленностью от других населенных пунктов и суровой окружающей природой, где человек человеку действительно друг, товарищ и брат.

Если вы впервые приезжаете в эти края, то старожилы не преминут попотчевать вас строганиной – мелко наструганной свежезамороженной рыбой. Причем подается к водке или разведенному спирту (по старому северному обычаю, который постепенно выходит из моды, спирт разводят по крепости параллели, на которой вы находитесь. К слову, Билибино находится за 70-й параллелью).

Не могла не броситься в глаза та забота, которой окружены дети Заполярья. В детских садах, где они проводят все свое время с утра и до позднего вечера, им созданы максимальные условия. Искусственное солнце, обилие зелени, крытые веранды, где они спят после обеда и гуляют в свободное время, устланные коврами комнаты, оранжереи и ванны с хвойной водой. Глядя на этих детишек, понимаешь, что люди пришли сюда всерьез и надолго.

Последний день моего пребывания в поселке я провел в… больнице. Мне захотелось узнать, как же влияет этот суровый климат на здоровье людей. Просмотр личных карточек и беседы с врачами показали, что в Заполярье очень немногие страдают такими заболеваниями, как ангина, грипп или катар верхних дыхательных путей. Относительно часто встречаются жалобы на головные боли и вялость, связанные с изменением атмосферного давления, вызванного сильными морозами и северным сиянием. Первое место среди не столь уж распространенных на Севере болезней занимают сердечно-сосудистые заболевания (как-никак, здесь в основном работают люди молодого поколения). Врачи с удовольствием отмечают, что в районах континентальной Чукотки с очень сильными морозами ревматизм протекает более благоприятно, чем в средних районах страны и на побережье Чукотки. Акушеры отмечают повышенную рождаемость и низкую смертность в Билибино. За восемь лет существования поселка в больнице не было зарегистрировано ни одного случая заболевания крови. Отчасти это объясняется молодым составом поселка. Диетологи отмечают резкое повышение аппетита на Севере, что связывают с перестройкой организма в связи с повышенным потреблением калорий.

И все-таки мне довелось пережить в Билибино температуру минус 63 градуса! Натянув ворот шерстяного свитера на нос, я спокойно дышал ртом и даже переговаривался на улице. Сухой мороз без ветра переносится хорошо. Жизнь в городе не замирала. Люди ходили на работу, в кино, в ресторан «Золотинка». Мамы укутывали своих детей и на санках отвозили в детские сады. Одним словом, человек способен жить и работать при таких температурах. А вот металл… Не думал я, что такой извечный друг человека, как железо, при очень низких температурах становится хрупким и может рассыпаться на кусочки подобно стеклу.

Осенний колымский пейзаж

Иногда говорят, что на Севере-де любят выпить. Это – сплетни! Употребление алкогольных напитков перед выходом на мороз может кончиться плачевно, ибо организм быстро охлаждается и теряет сопротивляемость холоду. И уж ни в коем случае не пьют на морозе. Во-первых, даже столь признанный напиток, как русская водка, и то замерзает на морозе. Не замерзает лишь спирт. Но пить алкоголь, охлажденный до 50 (пусть даже до 40) градусов, равносильно самоубийству, ибо он сжигает пищевод. Другое дело в теплой уютной квартире, в кругу друзей и соседей… без выхода на улицу!

Я расставался с Билибино с чувством глубокого уважения к людям, которые в трудных условиях осваивают эти богатые края. И еще я понял, что золото, которое здесь добывают, это не просто красивый драгоценный металл, но и трудный металл, добываемый поистине героическим трудом.

Уж такая у меня натура – куда ни приеду, сразу друзья-товарищи появляются. Нюх у меня какой-то особый на хороших людей. Вот и на Мысе Шмидта, куда я заскочил на пару дней проводить очередную партию грузов на полярную станцию с моим коллегой с анадырского радио Адольфом Давыдовым, случилась пара забавных случаев.

Началось все с того, что к нам подошла молоденькая журналистка из глубинки и спросила, зачем в самолет грузят сено. Что-что, а пошутить я умел с детства. Говорю: «А вы, что, не слышали – мамонтенка в мерзлоте нашли! А он оттаял и ожил! Уникальный случай! Кормить-то его надо, вот сеном попробуем». Такую сенсацию для районной газеты вряд ли кто пропустит. Она сорвалась с места и бегом на метеостанцию звонить в район, чтобы срочно передать новость в номер. Через пару минут возвращается вся в слезах. «Вы из меня посмешище сделали. Там дяденька надо мной посмеялся и сказал, что такого за всю его полярную жизнь не было». – «Девушка, да вы не волнуйтесь. Какое сегодня число?» – «Первое апреля!» – «Так что считайте, что это первоапрельская шутка». На том и разошлись. А сами решили познакомиться с этим полярником.

Обыкновенный мужичок в грубом сером свитере стоял у плиты и готовил яичницу. В огромной сковороде скворчали кусочки сала с нарезанными помидорами. Рядом стояла большая коробка яиц.

«Спирт пьете?» – «Да!» – «Разбавленный или нет?» – «Неразбавленный! – «Ну, а я по-стариковски – разбавлю». С этими словами он налил нам по полному фужеру спирта, а себе взял полфужера виноградного сока и налил туда спирта. Пока шел разговор о выпивке, он вбил в растопленное сало все 50 штук яиц! Можно было начинать.

Спирт пить меня научил мой тесть, Николай Николаевич Кротов – старый авиатор, в свое время готовивший к полетам самого Чкалова. Перед моим отъездом в Магадан он, обычно немногословный человек, подсел ко мне. «Значит так, – начал он. – На Севере пьют спирт. Все без исключения. Так вот, запомни – никогда не пей разведенный спирт! И не запивай! Перед тем как выпить неразведенный спирт, сделай глубокий вдох и медленно выпей свою порцию. После этого медленно через рот выдохни и сразу сделай вдох носом (при этом можно занюхать кусочком черного хлеба или, на худой конец, рукавом стеганки). Но ни в коем случае не вдыхай ртом – задохнешься вмиг!» Как же я ему благодарен, сколько раз я удивлял северян моим умением пить.

После фужера спирта жирная яичница с салом и помидорами шла на «ура». Хозяин расспрашивал нас о жизни в Анадыре, Магадане, Москве. Сам нехотя рассказывал о себе. Через пару часов мы с Адиком возвращались в гостиницу. Нет, мы не были пьяны, но нас слегка покачивало. В морозном небе лениво светило затуманенное солнце, а вокруг него пять маленьких солнц. Я закрыл один глаз – все равно пять. Мы остановили парнишку-школьника. «Мальчик, скажи, пожалуйста, сколько солнц на небе?» Он удивленно посмотрел на нас. «Вы что, пьяные? Пять. Это называется гало».

Уже в Магадане, вспоминая эту встречу, я написал материал.

Со стороны это выглядело, наверное, довольно забавно. В дверь позвонил почтальон. Галина Михайловна Гусева открыла. «Вам телеграмма из Заполярья. С Мыса Шмидта». Наконец-то. Она давно ждала эту телеграмму, в которой ее муж – Михаил Алексеевич, радист с радиометеоцентра Мыса Шмидта должен был сообщить о дне прилета. Но, что это? «Буду через год. Подробности письмом. Прости. Михаил».

…Если бы кто-нибудь сказал сыну стрелочника – Мишке Гусеву из Рязанской губернии, что он будет полярником, – он бы счел это даже шуткой. Куда уж там до полярничания, когда в доме с самого малолетства достатку не было. А, кроме него, еще двое братьев и три сестренки. Годы детства как раз пришлись на годы становления молодого советского государства – голод и разруху. Михаилу едва стукнуло 17, когда он отправился на заработки в город, в Москву. За плечами было семилетка и желание научиться какому-нибудь «путевому» ремеслу.

Нельзя сказать, чтобы Москва приняла его с распростертыми объятиями. В 30-е годы многие подавались с периферии в столицу искать счастья. Михаил попал в ученики на небольшой завод по производству краски и стирального порошка. Работа не из самых интересных, но деньги платили хорошие. «Поработаю, – думал Михаил, – подберу что-нибудь получше». Прошел год, а он так и не нашел себе другого места. Народ в артели подобрался добротный, компанейский. С ним и работалось легко, и отдыхалось весело. Об учебе Миша не переставал думать. Но все никак руки не доходили.

В 34-м пришла пора идти Михаилу в армию. Проводили его артельщики как положено – с музыкой и гулянкой. Просили не забывать. И вот из Белоруссии уже летят письма от курсанта-радиста. Через год – школа младшего командного состава. Не знает Михаил по сей день, чем бы кончилась его военная карьера, если бы не прочитал он тогда в газете Главсевморпути, что для работы на Севере требуются радисты. Условия – скорость приема от 80 до 100 знаков в минуту. Решение пришло мгновенно – еду на Север. Заявление подано. Приемные экзамены выдержаны. Позади годы учения на специальных курсах, и в августе 1938 года он – Михаил Гусев – едет на самостоятельную работу на остров Уединения в Карском море. Год работы в Заполярье пролетел словно неделя. Зимовка вдали от Большой земли, свирепые пурги, свидания с белыми медведями и самые необычные встречи в эфире еще больше убедили его в правильности выбора профессии. Да, он будет полярником.

Однако быть полярником – это не только зимовать в полном отрыве от цивилизации. Полярник – это в первую очередь исследователь, который должен быть знаком с последними достижениями науки, знать современную технику. Поэтому снова за парту – на сей раз переучиваться на новую приемно-передающую технику.

1940-й год. В этот год, как потом выяснилось, решилась судьба Михаила окончательно. Он получил направление на радиоцентр Мыса Шмидта. Теперь даже смешно вспомнить, как он туда добирался. Сначала пару недель на поезде из Москвы до Владивостока. Затем морем до бухты Провидения, а уж оттуда попутным караваном до Мыса Шмидта. Без малого пару месяцев добирался он до места. (В прошлом году, когда он летал в Москву в отпуск, то позавтракал у себя дома, а ужинал уже в московском ресторане. Да, времена меняются.)

Мыс Шмидта встретил молодого радиста холодно. Пара дымных яранг, рубленое здание метеоцентра, мачты, опутанные металлической паутиной антенн, и сплошное ледяное безмолвие – вот все, что увидел Гусев в первый день своего пребывания на Чукотке. Потом, через пару недель, он увидел больше. Он увидел, как коренное население на утлых байдарах выходило в море, как с одной пули клали за сто метров медведя. Гостеприимные чукчи научили его разводить огонь на ветру от одной-единственной спички, определять в пургу стороны света. От них он узнал, что, чтобы не ослепнуть от яркого весеннего солнца, надо есть небольшие кусочки печени белого медведя…

Чукчи тянулись к молодому русскому парню. Он был грамотным и мог рассказать людям о Москве. Он постоянно был в курсе последних новостей: ведь эфир – это его родной дом.

Работа на «полярке» на первый взгляд самая обыденная. Специалисты изо дня в день проводят целый комплекс метеорологических, аэродинамических, гидрографических и других наблюдений. Переданные по радио в центр сводки обобщаются и на базе их делаются прогнозы погоды. Эта обыденность не прерывается ни в праздники, ни в непогоду. Даже война была не в состоянии оторвать полярников от их каждодневной кропотливой работы.

Война. Она застала Михаила там же, на Мысе Шмидта. На фронт его не пустили, а работы стало по горло – суток не хватало. Его ключ, передававший раньше только сведения о погоде, стал помогать союзническим и советским судам проходить в туман мимо скалистых берегов. Полярные летчики безошибочно угадывали в эфире сигналы Михаила.

Прошли годы. Окончилась война. Здесь же, на Севере Михаил обзавелся семьей. На Мысе Шмидта родились его дети – Михаил и Ольга. Здесь же они закончили школу и уехали учиться на «материк».

Старый радист любит сидеть у окна и смотреть в белое безмолвие. О чем думает он? О том, что вот уже 28 лет он, как бобыль, сидит на одном месте? Что видел он, кроме этих заснеженных сопок, бескрайних просторов Ледовитого океана, длинных полярных ночей, огромного диска солнца, спускающегося за мачты его антенн? Было ли счастье, была ли борьба?

… Его избрали в выборную комиссию, потому что знали – Гусев не подведет, голосование пройдет в один день, и урны лягут к вечеру на стол. С ночи уложены в нарты вещи, накормлены собачки, проверена радиоаппаратура. Рано утром в путь – всего лишь за 10 км в стойбище, где люди должны принять участие в выборах. К обеду нарта уже была в стойбище. Голосование прошло быстро. Связался с Мысом Шмидта. Сказал: «Выезжаем. Ждите». Чукотские пурги начинаются мгновенно. Сначала ласкающая землю поземка, а через пять минут уже ничего нельзя разобрать. А до поселка осталось каких-нибудь пять километров. О прибрежные торосы в кромешной тьме разбилась нарта. Вылетели под откос пассажиры, потеряна рация. Мороз 40 градусов, ветер тоже где-то под 40 метров в секунду. Видимость не более двух метров. У одного из торосов укрылись от ветра, перекурили. Решили двигаться дальше. Привязав собак к руке, тронулись в путь вдоль берега. Чукотские лайки отличаются одним чудесным качеством – в любую погоду они находят по одним только им понятным законам дорогу к дому. Пара часов хода, и отважные агитаторы с избитыми ногами, обмороженными щеками и растерянным имуществом в кругу родных и знакомых. На стол комиссии ложится урна с голосами чукчей-избирателей…

Радисты бывают разные. Для Михаила Гусева, пожалуй, самой большой радостью за последние годы было поступление сына в Ленинградское высшее морское училище. На радиомеханическом отделении, куда подал документы Гусев-младший в тот год, конкурс был особенно высоким – 8 человек на место. Но застенчивый парнишка из заполярного поселка, окончивший вечернюю школу Мыса Шмидта и работавший одновременно на РМЦ оператором фототелеграфа, отлично сдал все экзамены. Радисты говорят, что по «почерку» радиста можно узнать не только его характер, но и настроение. В тот памятный день настроение отца смог бы, вероятно, угадать даже простой любитель.

Двадцать восемь лет отдал Михаил Гусев Мысу Шмидта. Все здесь выросло на его глазах, при его прямом участии. На берегу океана возник современный поселок со школой, больницей, интернатом, кафе, рестораном, быткомбинатом, ателье мод… Сегодня из поселка можно говорить по телефону с любым населенным пунктом огромной страны. Незаметно как-то пролетели годы. В ноябре уже идти на пенсию. Жена с детьми еще весной вылетела в Москву и ждет от него сообщения о прилете. А ему все кажется, что он чего-то еще не успел сделать, чего-то еще не видел.

…Старый друг Гусева – полярник Петр Павлов – громадный мужчина лет сорока, весельчак и мастер на все руки – свалился на его голову совсем неожиданно. Возвращался с Южного Полюса и заскочил повидать отца с матерью, работающих на Чукотке. В тот вечер в мужском общежитии, куда переехал после отъезда семьи Михаил, было тесно от обилия народа. Рассказ человека «с того света», как в шутку называют Антарктиду, видавшие виды полярники Мыса Шмидта слушали, раскрыв рты. Все там по-другому – и морозы не те, и животные иные, и природа, непохожая на нашу. Без пяти минут пенсионер Гусев смотрел на друга с нескрываемой завистью. «Вот повезло парню», – подумал он. Когда народ разошелся, Петр подсел в задумавшемуся Михаилу: «Нам нужен опытный радист. Махнем к нам, Миша. На один сезон всего, а?»

«Буду через год. Подробности письмом. Прости. Михаил».

Со стороны эта телеграмма может показаться довольно забавной.

Со стороны, может быть…

Геологи утверждают, что в магаданской земле таится более 136 млрд тонн угля. 5 млрд тонн из них уже разведаны. Свыше 2 млрд тонн разведанных запасов угля приходится на сравнительно небольшой географический район – бассейн реки Колыма.

Люди, никогда не бывавшие на Севере, часто спрашивают: а стоит ли добывать уголь в районе, где морозы достигают минус 60 градусов? Или выгоднее везти его с Приморья или Сахалина? Экономисты в один голос отвечают – выгоднее добывать на месте. Дело в том, что транспортные расходы составляют многие десятки миллионов рублей. Частые перевалки в пути приводят к потере до 3% угля. Снижается его качество за счет влажности. К тому же добыча северного угля… намного дешевле!

Казалось бы, что уж тут легкого на Колыме? 9 месяцев зима. Однако на мой вопрос шахтерам: «Где легче работать, на Колыме или в Донбассе?» все в один голос ответили: «На Колыме».

Кто хоть раз бывал в шахтах, помнит обнаженные в поту спины шахтеров, стоящих на коленях или лежащих в неудобных позах. Это от малой мощности пластов и их конфигурации. Здесь же, на Колыме, просторные штреки – мощность пластов колеблется в пределах 3–5 метров, достигая иногда и 20 метров. Так что шахтеры ходят в полный рост. Есть и другие, довольно ощутимые преимущества.

Федор Редлих в шахте

Шахтеры Колымы работают только в мерзлых пластах – в этом принципиальное отличие от работы на «материке». В будущем, возможно, специалисты найдут эффективные способы работы в талых грунтах, но пока это область будущего, так как запасов угля в мерзлоте хватит более чем на полвека интенсивной работы. Монолит мерзлого пласта обеспечивает полную безопасность. Сухость шахты и отсутствие пыли гарантируют отсутствие таких профессиональных болезней, как атракоз, силикоз и др.

Правда, в шахтах холодно. Несколько лет назад, когда с поверхности не подавался в забой по шлангам теплый воздух, температура в шахте доходила до минус 45 градусов. Теперь в шахтах поддерживается постоянная температура минус 15 градусов. Нательное шерстяное белье, теплые куртки и сапоги, выдаваемые за счет предприятия, позволяют шахтерам практически забывать о морозе. Может быть, именно поэтому один шахтер и сказал мне: «Колыма – это рай для шахтера».

«Дедовский способ» и рекордная производительность

Спустившись в шахту, я был удивлен, увидев технику. Никаких комбайнов! Оказывается, использовать комбайн в колымских шахтах невозможно и невыгодно. Невозможно хотя бы по той простой причине, что в мире еще не создан комбайн, способный работать в столь мощных пластах. Использовать же на 5-метровых пластах комбайны, рассчитанные на 1,5 метра, – значит делать дырки и не отрабатывать пласт полностью. Кроме того, комбайн дает много пыли, которую в центральных районах осаждают водой. Здесь, в мерзлоте, этого делать нельзя, так как вода превращается в лед.

Самым эффективным оказался «камерный», предложенный местными инженерами. По этому способу проходчики проходят углю штрек – два на два метра. Позже здесь ляжет транспортер. А пока что в разных точках штрека проходчики проходят штреки поменьше (так называемые печи), которые на 80– 90 метров врезаются в пласт. А конце печи взрывники закладывают аммонит и взрывают пласт. Больше здесь люди не появляются – вся работа выполняется скреперной лебедкой. Она посылает в камеру из главного штрека ковш, который захватывает уголь и подает его прямо к транспортеру. Вот так и работают: рвут и тащат, пока маленький грот не превратится в огромную пещеру.

Этот на первый взгляд примитивный способ имеет ряд преимуществ. Во-первых, шахты Колымы не знают несчастных случаев, так как людей в лаве не бывает. Во-вторых, достигается фантастическая производительность труда – до 95 тонн в месяц на одного шахтера. Полная механизация добычи и безлюдная выемка угля позволяет к тому же отказаться от крепления в лаве и гарантирует выемку угля на полную мощность пласта. И здесь мне хочется рассказать еще об одной особенности колымских шахт.

Шахтерочка

Чтобы в Донбассе взять, к примеру, тысячу тонн угля, надо истратить до 70 кубометров крепежного леса (один кубометр такого леса стоит в пределах 6 руб.). Кубометр такого же леса на шахте «Кадыкчанская-10», где я был, обойдется уже в 82 рубля (его надо везти сюда из Приморья сначала морем, а потом по Колымской трассе автотранспортом). В Донбассе крепления приходится менять чуть ли не через месяц, а на Севере в связи с мерзлотой и сухостью в шахтах этот лес может простоять в забое 10–15 лет, т. е. практически на всю выработку шахты. Если же учесть, что при «камерном» способе крепят только главный штрек, то экономия на лесе довольно ощутимая.

Полгода в отпуске

В понятие шахтерского рая, помимо положительного воздействия мерзлоты на добычу угля, входят и льготы, которыми пользуются северные шахтеры. Всем работающим на Колыме, в том числе и шахтерам, к основному заработку начисляется местный коэффициент (на Колыме он равен 70% основного оклада, на Чукотке – 100%). Кроме того, через каждые шесть месяцев северянам причитается очередная 10–5%-ная надбавка (но не более 8 всего). Значит, проработав на Колыме 4 года, шахтер уже будет получать 150% льготных надбавок (заработок + 70% коэффициент + 8 10%-ных надбавок).

У шахтеров на Колыме установлен 6-часовой рабочий день с пятидневной рабочей неделей. Здешний шахтер имеет с учетом дополнительных северных отпускных дней, за вредность, за непрерывный стаж работы, за работу в забое и др. 54 рабочих дня, а с учетом выходных и праздничных дней получается больше двух месяцев в год. Вне зависимости от заработка, все без исключения шахтеры получают льготные путевки в санатории и дома отдыха за счет профсоюза. Кроме того, согласно существующему законодательству всем работающим на Севере государство раз в три года оплачивает полностью дорогу к месту отдыха и обратно в любой конец страны. Северянам также разрешено суммировать свой отпуск, но не более чем за три года.

В 50 лет – пенсионер

С Иваном Адамовым (48 лет), бригадиром проходчиков, я познакомился в автобусе, постоянно курсирующем между поселком и шахтой (от Кадыкчана до шахты-10 пять километров, до разреза «Тал-Юрях» 40 км. Доставка шахтеров к месту работы и обратно бесплатная)

Вечером мы собрались в двухкомнатной квартире Адамовых. Вместе с женой Евдокией (45 лет) и дочерьми Валентиной (24) и Тамарой (22) Иван Адамов приехал на Колыму в 1955 году с Донбасса, уже имея опыт горняка. Дети его окончили в Кадыкчане школу, получили в Магадане (700 км к югу от Кадыкчана) образование и теперь живут отдельно от родителей. Валентина работает библиотекарем в Магаданском пединституте, а Тамара – оператор чукотской студии телевидения в Анадыре. Иван Адамов уже дважды дедушка. Одна его внучка как раз гостила в Кадыкчане.

Адамов охотно поведал мне о своем семейном бюджете. В среднем он зарабатывает в месяц 700–750 рублей (с учетом всех надбавок и коэффициента). Его жена – зарядчица ламповой – получает 250. В Кадыкчане у них 2-комнатная квартира, за которую они платят в месяц, включая плату за воду, отопление и электричество, 20 руб. На родине у них, в Донбассе – собственный дом. На вопрос: «Сколько уходит на питание?» хозяйка дома ответила: «Мы зарабатываем достаточно много, чтобы считать деньги. Но, я думаю, что уходит больше 100, может, даже 150 рублей. После январского снижения цен, когда северные районы были приравнены по ценам к центральным районам страны, мы получили практически еще одну дополнительную надбавку».

Вообще-то на Севере Адамовы думают оставаться до пенсии. То есть еще два года, так как северные шахтеры имеют право на пенсию в 50 лет. По стажу работы Адамов – уже давно пенсионер (для получения шахтерской пенсии необходим 10-летний стаж подземных работ, который сокращен на Колыме до 7,5 года).

Я задал Ивану Адамову провокационный вопрос: «Если в северных шахтах, как вы утверждаете, легче работать, чем на «материке», то почему же вам платят такие деньги?» Он ухмыльнулся: «Практически мы зарабатываем столько же, как и на „материке“. А все остальное нам платят именно за то, что живем и работаем на Севере».

Тонна угля дешевле бутылки коньяка

Себестоимость колымского угля (с учетом 70% коэффициента!) почти не уступает донбасскому и в два раза меньше сахалинского. В настоящее время в области добывается 2 млн тонн угля в год, и она почти на 90% обеспечивает себя твердым топливом. (В некоторые районы области в связи с их отдаленностью и связанными с ней транспортными трудностями выгоднее завозить уголь морем с Сахалина и Приморья, несмотря на его большую стоимость.) Мощные угольные пласты, высокая производительность труда и сравнительно низкая себестоимость угля создают благоприятные условия для увеличения добычи угля Магаданской областью к 1975 году до 4 млн тонн в год. Отказ от завозного угля позволит области сэкономить до 15 млн руб. в год.

Есть на Колыме и такие уникальные месторождения, где стоимость одной тонны угля не превышает стоимости одной бутылки коньяка. Одно из таких месторождений носит красивое название «Тал-Юрях» (в переводе с якутского – «мерзлая река»). Незадолго на начала Великой Отечественной войны геологи обнаружили здесь выходы мощных угольных пластов (20 и более метров). Сегодня на открытой добыче в разрезе «Тал-Юрях» 100 горняков дают свыше полумиллиона тонн угля в год.

На Колыме и Чукотке есть немало и других перспективных месторождений. Однако их освоение зависит не столько от строительства самих шахт и горнодобывающей техники, сколько от транспортных возможностей самой области.

Каждый третий – ребенок

Внешне поселок Кадыкчан мало чем отличается от поселков городского типа центральных районов страны. Больница, школа, продовольственный и хозяйственный магазины, клуб со спортзалом, профилакторий для горняков, комбинат бытового обслуживания, где можно отдать в стирку белье и пошить костюм, ресторан.

Пожалуй, здесь больше, чем на «материке», детских учреждений. В яслях и трех детских садах находится 500 детей дошкольного возраста. В школе занимаются 700 человек. Для поселка с населением в 4 тысячи человек такое обилие похвально. В Кадыкчане нет семьи, где бы не было ребенка!

В поселке, правда, нет ни плавательного бассейна, ни крытого стадиона, ни телевидения (писалось в 1968 г. – Ф. Р.). Поэтому досуг северян несколько однообразен. В основном это посещение кино и чтение. Выручка книжного магазина составляет свыше 3 тысяч рублей в месяц. Неполные три тысячи взрослого населения Кадыкчана выписывают 41 тысячу газет и журналов в год.

Сильные морозы и пурги зимой зачастую срывают своевременную доставку почты в поселок. Может быть, именно поэтому здесь любят слушать радио и звонить по телефону. Местная телефонная станция на 400 абонентов может через Магадан связать Кадыкчан с любой точкой страны. (Стоимость разговора с Москвой – 48 коп. в минуту.) Высокие заработки и довольно низкая плата за телефонные переговоры объясняют тот факт, что поселок шахтеров имеет свыше 2 тысяч междугородних переговоров в год.

Прочитав мои репортажи, кое-кто из читателей скажет: «Уж больно там здорово, на Колыме».

Когда я, москвич, приехал три года назад (в 1967 году) в качестве корреспондента АПН в Магадан и впервые посетил эти места, то тоже не переставал удивляться. Кстати, моя мама по сей день не может поверить, что здесь по улицам не ходят медведи. С трудом поверили своим глазам и посетившие Колыму в прошлом году посол Чили в СССР Оскар Пиночет и известный канадский писатель Фарли Моуэт со свои фотографом Джоном Девиссером. А инженеры чехословацкого завода «Татра» Антонин Срб и Иван Пустейовски, проехавшие на своих машинах по всей Колымской трассе, откровенно заявили: «До тех пор, пока человек своими глазами не увидит жизни на Колыме, он никогда не поверит тому, что здесь сделано». А Фарли Моуэт написал: «То, что мы увидели здесь, – совершенно невероятно! Невозможно поверить, что такое можно построить на вечной мерзлоте».

Я был не рожден для моря – это уже доказано литрами, которые я стравил за борт. Но… журналистский долг заставил меня вновь принять на себя эти муки. В Магадан зашел рыболовецкий сейнер с Камчатки, с капитаном которого меня познакомили год назад в Петропавловске, куда я летал на пару дней по собкоровским делам – улаживать конфликт с местным фотокором. После пары рюмок у меня дома капитан вдруг сказал: «А не сходить ли тебе с нами до Петропавловска? Море сейчас тихое. Заодно посмотришь, что такое рыбалка в море, а то все, небось, удочкой балуешься?» Правду говорят, что пьяному море по колено. Хоть я не пьянею обычно и в этот раз был трезв, но его провоцирующий вызов сработал. На листке бумаги я написал жене, которая еще не пришла с работы: «Ушел с рыбаками в море. Позвоню из Петропавловска».

По закону всемирного свинства погода испортилась, как только мы покинули бухту Нагаева. Все, что я испытывал до этого в Охотском море, как говорят евреи, – «халеймос». Как только мы вышли в открытое море, началось такое, чему даже видавшие виды морские волки были удивлены. Мы не могли ни вернуться обратно в Магадан, ни двигаться дальше. Два дня мы болтались в открытом море, полностью подчинившись стихии. Рыбаки во главе с капитаном делали все возможное, чтобы я не выбросился за борт. На третьи сутки природа сжалилась, море стало необыкновенно спокойным, я пришел в себя, и с тех пор никакая качка меня больше не берет. Вот уж поистине клин клином вышибают! Я спокойно проработал оставшиеся три дня в море с рыбаками. Очерк «Даю пеленг» тому свидетельство.

«Даю пеленг… выходите на меня!» – это обычные позывные рыбаков, которые, обнаружив скопления рыбы, сообщают ее координаты другим рыбакам. Это координаты взаимовыручки, заботы о ближнем, позывные успеха.

«Даю пеленг…» Чаще обычного в водах Тихого океана и холодных северных морей можно услышать эти радостные позывные с рыболовного сейнера «Плесецк», где капитаном 28-летний Александр Булгаков.

О Саше я знал лишь, что он член обкома ВЛКСМ и награжден почетным знаком комсомола, который из многомиллионной армии комсомольцев имеют лишь единицы. В представлении же любого и моем тоже, рыбацкий капитан должен быть богатырского сложения, этакая косая сажень в плечах, с обветренным лицом и густым прокуренным басом. Ничего подобного при всем уважении к Александру я сказать не могу. Попав на сейнер, я, честно говоря, не сразу нашел среди обилия моряков, готовивших судно к дальнему рейсу, его капитана. Моя интуиция подвела, и мне пришлось просить матроса представить меня капитану. Он вынырнул из-за горы бочек: улыбающийся, весь в серебряных блестках селедочной чешуи. Никакого капитанского лоска и солидности, соответствующей его должности, и лихой фуражки с золотистым крабом. Невысокого роста, с юношескими чертами лица, лучистой открытой улыбкой и мягким голосом, он производил скорее впечатление заблудившегося школьника, нежели матерого рыбацкого капитана. «И как его еще волной в море не смыло?» – подумал я. Вот так иногда ошибаются в людях с первого взгляда. Я понял это в результате недельного пребывания на «Плесецке», общения с командой сейнера, встреч с друзьями и соперниками Александра по рыбацкому труду.

В тесной каюте все свободное место занято книгами. «Теория девиации», «Электротехника», «Экономика рыбной промышленности», «Морская астрономия», бросается в глаза обилие книг о природе и стихотворных сборников.

Мы сидим с Александром за кружкой пива (только на берегу и попить-то его) и вспоминаем, с чего же началось для него море. Теперь уже трудно сказать, когда он полюбил море. Говорят, что впечатления раннего детства оставляют наибольшие впечатления. Что ж, вполне возможно. Сын кадрового офицера, ему в детстве пришлось посетить не один город-порт – Штеттин, Росток, Одессу… Он видел разные моря и разных моряков. И когда в 14-летнем возрасте попал на Камчатку, море ему было хорошо знакомо. Ватные туманы окраины России, уходящие в дальние плавания рыбацкие суда и ликующие толпы народа, встречающие героев путины, все больше укрепляли в юношеской душе жажду увидеть и познать тайны моря. Родители не удивились решению сына стать моряком и «благословили» его после окончания десятилетки в Петропавловское мореходное училище.

Моряками рождаются. Это верно. Даже обучение в мореходных училищах страны не означает, что ты стал моряком. Александру, как и тысячам его сверстников, после окончания училища и получения диплома техника-судоводителя пришлось пройти трудный путь наверх. Не одно рыболовецкое судно сменил он, овладевая тайнами древней профессии рыбака. Матрос на «Балхаше», боцман на «Чире», 2-й помощник, затем старпом на «Космонавте Леонове» – ступени его служебной лестницы. В 22 он уже заменял капитана на «Космонавте Леонове». Не всякому доверят такую замену, тем более что в 1966 году сейнер «Космонавт Леонов» за 11 месяцев выловил 57 800 центнеров рыбы (из них 27 тысяч центнеров сельди). Такого улова не имело еще ни одно судно этого типа ни в Советском Союзе, ни за рубежом.

Александр гармонично совмещает в себе удивительные качества отличного парня, классного специалиста и требовательного начальника. Он пользуется одинаковым уважением как у команды сейнера, так и у руководства пароходства. В море, когда из пучины поднимается трал и кутец с рыбой ложится на палубу, капитан первый выходит и становится у трала, показывая пример остальным. Может быть, в эти минуты, в прорезиненной куртке и засаленной зюйдвестке, без знаков различия и командного тона зарабатывается трудный морской авторитет. В поте лица, наравне с командой капитан показывает новичкам, как сподручнее травить или выбирать ваера, складывать в ровные «бухты», крепить бобенцы, регулировать траловые доски или сортировать рыбу.

С самых первых своих шагов на море Александр Булгаков был любимцем моряков. Ему всегда до всего есть дело. И это не назойливость – это желание быть полезным людям. Жить для людей, делать людям добро – его внутренняя потребность. Никто лучше Булгакова не мог «постоять» за моряков у высшего начальства, никто лучше его не мог «выбить» у завскладом необходимые орудия лова. На любой ступени своей трудовой деятельности он был бессменным вожаком молодежи, ее лидером. Трудно, конечно, по полгода быть в море и вести комсомольские дела в областном комитете, где ему доверена политико-воспитательная и патриотическая работа среди молодежи Камчатки. Но Александр нашел выход. Из дальних походов он рассказывает своим друзьям на берегу о подвигах моряков в море, об их дружбе, об умении придти на помощь и, если надо, пожертвовать своей жизнью ради спасения другого.

Александр получил «Плесецк» в 1967 году. Капитанство на новом судне (раньше оно было в системе рыбоохраны и было переделано под рыболовный сейнер) – трудное назначение. Уже одно то, что капитан оказался самым молодым на судне… Мальчишка, в подчинении у которого морские волки с тридцатилетним стажем. За каждым шагом, за каждым решением капитана следили пока еще незнакомые люди. Первая беда – первое испытание. На судне вышел из строя эхолот – один из основных приборов, показывающих наличие рыбы. Еще утром он отбивал на ленте жирную линию морского дна. Линия ровная, лишь иногда на ней появляются бугорки – «кучки», как говорят рыбаки. Это мелкие скопления рыб. Большие, жирные мазки – крупные. Сплошная запись – большая рыба. А сейчас эхолот мертв. Уходит драгоценное время, теряется отличная погода. Капитан выходит на мостик. «Замерить скорость течения» – звучит команда. Через некоторое время команда повторяется. В руках Булгакова карта, разделенная на квадраты. Опытные рыбаки с нескрываемым удовольствием смотрят на «малыша». Капитан нашел правильный выход. В северных морях течение бывает довольно сильным (до трех миль в час), и в местах перепадов течений наблюдается наибольшее количество планктона – пищи для рыбы, которая идет за ним, кормится, нагуливает жир. Рыба движется, и на поверхности воды появляются еле заметные жировые пятна. Их трудно заметить без опыта… Или вот: на поверхности появилось обилие пузырьков. Значит, косяк «сел» на дно… «А капитан-то из наших!» – заметил кто-то из стариков. Через несколько дней команда уже называет своего капитана уважительно «Иваныч».

В часы отдыха капитан появляется в кают-компании с гитарой. Задушевная песня – она напомнит о доме, о семье, она поможет найти путь к сердцу рыбака. Разговоры по душам. С чего бы они ни начинались, а кончаются обязательно разговором о рыбе. Что главное в профессии рыбака? В чем залог успеха?

О Булгакове можно часто услышать: «Везучий он!» А в чем его везучесть? Да в том, что до седьмого пота работать умеет, ведет вдумчивый поиск, ищет и внедряет более рациональные методы труда, более совершенную его организацию.

Что греха таить, встречаются еще рыболовецкие коллективы, основной лозунг которых: как можно больше рыбы – рыба любой ценой. На первый взгляд, вроде бы все верно: больше рыбы – выше заработки. На «Плесецке» решили иначе. Можно ловить меньше, но более ценные породы рыбы, пользующиеся повышенным спросом у населения. Пусть рыбы будет не полный трюм, но зато высокого качества. «Ловить надо с головой», – любит повторять капитан Булгаков. Одна и та же рыба может быть для рыбаков и дорогой, и дешевой. Чем дешевле рыба – тем выше прибыль. Арифметика, понятная всем. Но как сделать, чтобы рыба стала дешевле? «Четкая организация труда на основе хозяйственного расчета», – отвечают рыбаки. Учет и еще раз учет, причем ежедневный, всех материальных затрат. По заданию капитана ведется упрощенный учет всей выловленной рыбы и затрат на нее труда, электроэнергии, материалов. Это дает возможность ежедневно анализировать как производственные, так и экономические показатели, своевременно вмешиваться в ход работы и регулировать его.

Другой способ снижения себестоимости продукции – внедрение новых, более совершенных орудий лова. Рыбаки «Плесецка» сконструировали первый на Камчатке облегченный трал для ловли трески. Автором этого трала стал мастер Виктор Соловьев, а проверял точность всех предложенных расчетов капитан.

Треска, как известно, рыба быстрая и величина улова прямо пропорциональна скорости траления. С облегчением орудия лова скорость траления, естественно, увеличилась, а с ней и уловы. Казалось бы, простое предложение дало судну огромные прибыли.

Иногда даже самые незначительные изменения орудий лова приносят хорошие результаты. На добыче окуня, к примеру, трал идет зачастую почти по самому грунту, а он бывает далеко не ровным. То встречаются подводные камни, то рифы, о которые рвется трал. Порой приходилось больше трал чинить, нежели рыбу ловить. Небольшое приспособление – металлические бобенцы («кухтыли»), привязанные к нижней подборе, – не дает волочиться тралу по грунту, предохраняя его от порчи. Одним словом, на сейнере господствует атмосфера новаторства и все члены экипажа мыслят творчески, творчески подходят к работе. Творческий подход к добыче рыбы не исключает заимствования всего лучшего, что накоплено другими коллективами. Известно, например, что рыба стремится идти против течения и если ловить ее по течению, то можно брать неплохие уловы, ибо в данном случае рыба как бы сама идет в кутец. И все же рыбаки делали заметы против течения – бросить трал по течению не так-то уж просто; трал может свернуться и не раскрыться. Сахалинские передовики рыбного промысла, рассчитав и перепроверив различные варианты становления на замет, пришли к выводу, что если при замете давать судну повышенную скорость, то трал будет наверняка раскрываться и течение не сможет его смотать. Переняв полезный опыт своих соседей, рыбаки «Плесецка» приспособили трал под свое судно, несколько видоизменив его конструкцию.

Команда «Плесецка» стала, пожалуй, самой постоянной на Камчатке. Здесь не встретишь «сезонников», кочующих по договору с судна на судно. Больше того, даже в период вынужденного простоя, как это было зимой 1968 – весной 1969 года, когда судно восемь месяцев ремонтировалось в доке, ни один человек не покинул его. «Мы свое нагоним», – оптимистически заверяли они.

И все же иногда люди уходят… Ушел в начале года старпом, ушел недавно второй механик. Один стал капитаном, другой – старшим механиком. Что ж, люди растут, и в этом тоже заслуга Александра Булгакова. Когда на «Плесецке» появляется вакансия и судно бросает якорь у родных берегов, к нему сразу же устремляются и бывалые рыбаки, и молодые ребята, еще не нюхавшие моря. Попасть на «Плесецк» – большая честь для рыбака и счастье для новичка. Работать на «Плесецке» – значит иметь гарантированные высокие заработки.

Материал «Даю пеленг» опубликован в Польше и Болгарии

Мне довелось быть свидетелем того, как Александр беседует с будущими рыбаками. Разговор идет о чем угодно, только не о работе. Капитана интересует, из какой семьи человек, что читает, чем вообще интересуется, кроме моря, какую музыку любит, в чем видит счастье в жизни. «Честно говоря, я предпочитаю брать на палубу необученных ребят, – признается Александр. – Из хорошего парня всегда можно сделать отличного рыбака. И чтоб он не только рыбу умел ловить, но был настоящим человеком вообще». В этих словах – весь Александр Булгаков, со всеми его заботами и мыслями.

Мы очень редко задумываемся над тем, что есть большая разница между профессией и должностью. Капитан судна – это должность. Им по диплому не становятся. Только заслуги и опыт дают право на получение капитанской должности. Булгаков в неполные 25 лет заслужил эту почетную должность руководителя и воспитателя коллектива. И этому можно только радоваться.

«Даю пеленг… выходите на меня!» – радирует «Плесецк». Нет, эти позывные не только свидетельство рыбацкой удачи!

Все мы раньше жили запланированно. Семья планировала, когда завести ребенка (насколько я помню, понятия «гражданский брак» в мое время не было – мы просто дружили, созревали для будущего брака), как накопить на квартиру, если не светит получить от государства, как купить телевизор с наименьшими затратами – взять кредит или просто затянуть ремень и накопить.

В стране тоже все шло по заранее продуманному плану. Была такая структура, Госплан, где сидели далеко не глупые люди. Да и заводами и фабриками заправляли специалисты, прошедшие путь от подмастерья через техникумы и вузы, через всю служебную лесенку, знающие не понаслышке все проблемы производства. Так же и на Севере – возьмите любого руководителя производства на Колыме или Чукотке, полистайте его трудовую книжку, и вы увидите, человек неслучайно попал на руководящую должность. Они не «белые воротнички». Поэтому, когда было объявлено о начале строительства Колымской ГЭС, это был не рекламный трюк, не желание какого-то олигарха вложить деньги в новый проект и «срубить бабла». За этим решением стояла продуманная, реальная политика развития северных районов страны.

Прежде чем писать материал о разбуженном Синегорье, я не один час проговорил с гендиректором Северовостокзолота Валентином Платоновичем Березиным в Магадане и начальником Управления «Колымагэсстрой» в поселке Дебин Юрием Иосифовичем Фриштером. К вашему сведению, выписка из трудовой В. П. Березина: учитель– начальник участка – старший горный смотритель – главный инженер – начальник прииска – начальник производственно-технического отдела – начальник управления – зам. нач. Дальстроя – генеральный директор объединения «Северовостокзолото».

У Ю. И. Фриштера – инженер-гидротехнолог – прораб – начальник бетонной лаборатории – зам. главного инженера – главный технолог – начальник Колымагэсстроя – советник Колымаэнерго.

Видно сразу – не по блату поставили их руководить гигантами индустрии! А теперь мое интервью с Юрием Фриштером, сделанное за год до начала официального начала строительства ГЭС.

– Чем оправдано строительство крупнейшей на севере страны электростанции?

– Любое развитие промышленности, сельского хозяйства и улучшение бытовых условий трудящихся, особенно в Магаданской области, невозможно без достаточных энергетических мощностей, без энергетической базы. Сейчас (писалось в 1970 году. – Ф. Р.) Магаданская область имеет всего 180 мегаватт мощностей. И этого уже не достаточно. Опыт минувшего года, например, показал, что для полного удовлетворения насущных проблем промышленности, улучшения бытовых условий, безусловно, потребуются дополнительные мощности. И очень большие.

Именно поэтому было принято решение о строительстве станции достаточно большой мощности, около 700–900 тысяч киловатт. При выборе источника энергоснабжения Магаданской области сравнивались три станции – Колымская ГЭС, тепловая электростанция такой же мощности и атомная станция. Исходя из экономической целесообразности, было решено строить Колымскую ГЭС. Почему остановились на Колымской ГЭС? Во-первых, электростанция требует значительно меньше эксплуатационного персонала, чем какая-либо другая станция. А известно, что завоз на Север одного работающего человека с семьей обходится государству около 10–15 тыс. рублей. Поэтому количество эксплуатационного персонала резко повышает эксплуатационные расходы, уменьшается рентабельность предприятия. 1 кВт·ч энергии в Магаданской области стоит сегодня 5,4 копейки. Стоимость же 1 кВт·ч Колымской ГЭС будет в пределах 0,2 копейки. Это еще один довод в пользу того, чтобы строилась Колымская ГЭС.

Юрий Фриштер

Во-вторых, река – мощный, неиссякаемый энергетический источник, который не надо ни привозить, ни увозить. Любая же теплостанция требует завоза угля. Даже атомные станции и то требуют завоза топлива. А раз идет речь о каком-то завозе, то для Крайнего Севера это уже невыгодно.

– Створ для строительства Колымской ГЭС выбран в районе поселка Дебин в верховьях реки Колымы. Чем это объясняется?

– Место это выбрано потому, что является центром нагрузок. Он равно удален от всех источников потребления. Если же учесть, что Колымская ГЭС предназначена для снабжения энергией в основном центральных районов Колымы, а створ будущей ГЭС находится практически в центре нагрузок, то при этом расположении потребуется построить наименьшую протяженность линий электропередачи. Кроме того, здесь очень удачно выбран створ: узкий, позволяющий построить достаточно высокую плотину и создать водохранилище вместимостью 14 млрд кубометров. То есть такого водохранилища, которое способно зарегулировать сток реки.

Каким будет этот гигант северной энергетики?

– Колымская ГЭС – сооружение достаточно сложное и очень большое. В состав гидроузла входит подземная станция с шестью агрегатами мощностью 900 тыс. кВт. Каменно-набросная плотина высотой 130 метров, эксплуатационный водосброс для сброса паводковых вод, который способен будет пропускать во время паводка весной 17 тыс. кубометров воды в секунду.

Вариант подземного здания станции был выбран потому, что каньон в этом месте очень узкий и разместить станцию в русле будет тяжело. Кроме того, чрезвычайно суровые климатические условия «подсказали» нам путь под землю, что дает возможность вести работы круглый год. Кстати, следует отметить, что в районе створа микроклимат очень плохой. Помимо сильных морозов, достигающих 60 градусов, там постоянно дуют сильные ветры – 12–17 м/с. Это одна сторона. Кроме того, открытый, приплотинный тип гидростанции при той топографии створа, которая имеется, разместить в русле нельзя.

– Объемы работ по гидроузлу предстоят, очевидно, колоссальные. Если можно, несколько конкретных цифр.

– Кроме названных сооружений гидроузла, должны быть построены бетонные трубы, в которые будет отводиться река на период строительства плотины. На это потребуется 240 тыс. кубов бетона. Поэтому на месте будет построен большой бетонный завод. Надо будет сделать одних насыпок и выемок грунта свыше 50 млн кубометров, уложить миллион кубометров бетона, смонтировать более 5 тыс. тонн металлоконструкций. Прибавьте сюда еще работы по цементации и отделочные работы.

– Для того чтобы сделать все это, предстоит создать крупную производственную базу, построить целый комплекс производственных предприятий.

– Безусловно. Надо построить большое бетонно-гравильное хозяйство круглогодичного действия, автобазы, базы механизации, базы специализированных организаций, базы гидромонтажа, т. е. базы тех организаций, которые должны собирать агрегаты, монтировать металлоконструкции, делать цементацию, бурение. Предстоит, например, построить новый мост через Колыму для того, чтобы можно было перетаскивать с берега на берег экскаваторы весом в 350 тонн. Ширина реки в месте строительства моста 220 метров, поэтому мост представляет из себя два пролета по 110 метров. Этот металлический мост будет готовиться воронежским заводом, а собираться будет уже на месте Дальтехмонтажем. Есть и такая субподрядная организация «Гидроспецстрой» – она будет делать основание – куст свай, на которых будет бетонироваться бык-устой. Так что для строительства гидроузла придется построить целый комплекс производственных предприятий. А ведь, кроме них, надо еще построить жилье, детские сады, школы, стадион и все объекты соцкультуры. Достаточно сказать, что в Синегорье – будущем городе колымских энергетиков – будут в скором времени построены две школы по 980 мест каждая, больничный городок на 280 коек. Не отказываемся от намерения построить плавательный бассейн.

Будущее Синегорье

А как создавалась база для начала работ на самой стройплощадке ГЭС?

– В директивах только сейчас появилась строчка о начале строительства Колымской ГЭС. По существу же подготовительные работы велись полном ходом уже с прошлого года. Первостроители прибыли на Колыму в марте прошлого года. Первая группа шла с Вилюя три с половиной тысячи километров по зимнику – это группа механизаторов, которая обосновалась в пос. Дебин (465 км от Магадана и 40 км от створа будущей ГЭС). Вторая группа рабочих и инженерно-технический персонал прилетели прямо в Магадан для того, чтобы начать здесь работы. В Дебине и Магадане мы должны построить базы. Магаданская база большая – это наша входная база, которая обрабатывает все грузы, строительные материалы и оборудование, идущие на стройплощадку. А в Дебине, по существу, создается база механизации, которая предназначена для строительства дорог, линий электропередачи и для первоначального ведения работ на самом створе.

За прошедший год в пос. Уптар под Магаданом мы сдали в эксплуатацию 1200 м² благоустроенного жилья с канализацией, горячей и холодной водой, с электроплитами, т. е. по всем правилам. На фоне суровой колымской природы эти комфортабельные дома выглядят довольно внушительно. Уже построены общежитие для холостяков с центральным отоплением на 150 рабочих, столовая на 60 посадочных мест, магазин, гостиница. Полным ходом ведутся работы по очистным сооружениям и водозабору. Только что сдали складские помещения и базу механизации. Приблизительно такой же комплекс объектов мы создали в Дебине. Таким образом, весь объем работ, проделанный за прошедший год, позволил нам создать базу для начала работ на самой стройплощадке Колымской ГЭС.

Синегорье перед тем, как им стать

– В условиях Колымы, вероятно, не легко строить ГЭС? С какими трудностями встретились здесь строители, имеющие за плечами не одну ГЭС, и как вы думаете их преодолевать?

– Откровенно говоря, год прошел для нас тяжело. Отчасти это объясняется тем, что мы начинали вести работы на голом месте. Строители застали зиму прошлого года и успели познакомиться с зимой уже этого. Хотя основной контингент строителей пришел с Вилюя, где климат в основном такой же, как на Колыме, однако знаменитые колымские морозы донимают нас больше. Три-четыре месяца здесь держится температура ниже 50 градусов. А вообще морозы ударяют уже в сентябре и кончаются лишь в мае. Колымчане даже шутят на сей счет – 12 месяцев зима, а остальное лето.

Волейбол в будущем Синегорье

Здешние морозы уже дали о себе знать. Вскоре, как мы начали работать экскаваторами, мы сломали две рукояти – стрелу с ковшом, которая забирает грунт. Мы и раньше работали при больших морозах и знали, что металл ломается не на самом морозе, а после оттепели, когда структурные изменения в металле еще не наступили. Но здешние морозы преподнесли нам массу сюрпризов. Дело доходило до курьезов. На 58-градусном морозе решили мы оттащить машину на ремонт в мастерскую. Прицепили ее к трактору. Он тронулся с места и… разорвал машину пополам – рама лопнула, и из одной машины получились две половинки. Вот что такое колымские морозы!

В марте начинаем строительство ГЭС. Уже в этом году ставим себе задачу создать на створе такую базу, которая бы позволила расселить 500 рабочих, создать там участок механизации, чтобы там в теплых гаражах стояли тракторы, бульдозеры, автомашины. Все это позволит нам наращивать темпы работы в будущем. Уже начали монтаж сборных домиков, в которых мы поселим 500 человек. В одном здании будет кинотеатр, в другом гостиница. Думаем построить магазин, столовую, школу. А на самом створе работы начнутся между 10–15 марта. Причем начинать работы поедут наши лучшие – передовики. Перед этим подведем итоги работы за прошлый период и лучшим будет оказана честь начать стройку.

Синегорье (фото из польского журнала)

– Каковы сроки строительства и какие преобразования ожидаются на Колыме с пуском этого гиганта северной энергетики?

– Первый агрегат намечено пустить в 1976 году. Колымская ГЭС будет, как известно, обслуживать горную промышленность и сельское хозяйство центральных районов Колымы. Резко возрастет добыча золота и других цветных металлов, угля. Преобразуется быт северян. Ведь не секрет, что быт людей, живущих на Севере, по сравнению с центральными районами страны очень не устроен. Газа в этом районе пока еще нет, и все пользуются или обыкновенными плитами с дровяным, или угольным отоплением, или же маломощными электроплитками и калориферами. В поселки завозится колоссальное количество угля, строятся громоздкие котельные, а к концу зимы снег здесь становится черным, воздух далеко не свежим. При наличии электроэнергии все это отпадет. Культурный уровень жителей Крайнего Севера резко повысился. В поселках появятся чистые и мощные электрокотельные, на дешевой электроэнергии вырастут теплицы, оранжереи, откроются бассейны…

А какой отклик нашла стройка в народе? Каково обеспечение кадрами?

– Еще год назад, когда только появились в печати первые сообщения о строительстве Колымской ГЭС, нас буквально засыпали письмами. Больше того, многие приезжали в Дебин на собственный риск. И по сей день к нам едут с различных мест страны, из различных республик. Главным образом это специалисты с наших же гидротехнических строек. Наши рабочие одержимые – они привыкли ездить по всему свету и строить станции. Едут рабочие с Червахской и Нуркской, Красноярской, Вилюйской и Хантайской ГЭС – со всех уголков страны. Охотно едут люди еще и потому, что в последние годы были расширены льготы для работающих в условиях Крайнего Севера, а материальный фактор, как известно, никогда не сбрасывается со счета. Заработки у нас хорошие – уже сейчас 340 рублей. У нас много людей со среднетехническим образованием, потому что на каждой гидротехнической стройке созданы учебные комбинаты и техникумы, где учатся рабочие, не имеющие специального образования. Руководство стройки всячески поощряет учебу рабочих и создает им надлежащие условия для роста. Многие рабочие после окончания специальных учебных заведений продолжают работать в качестве рабочих, но это уже рабочие высшей квалификации – плотники, бетонщики, арматурщики, механизаторы экстракласса.

Синегорье. Первый десант на автомобиле по прозвищу «Стратег»

Летом того же 1970 года я побывал с Юрием Иосифовичем на створе Колымской ГЭС. Увидел и заснял первые караваны грузов, работу топографов на месте будущего Синегорья, услышал первые взрывы в створе будущего гиганта северной энергетики.

Меня часто спрашивают, зачем я поехал в Магадан. За длинным рублем или за романтикой? Что дали мне годы работы на Колыме и Чукотке? Я уже не раз говорил, что мне очень хотелось поехать поработать корреспондентом в мою любимую Австрию – язык я знал, друзей, которые могли бы помочь мне в нелегкой работе журналиста на чужбине, – больше чем достаточно. Не судьба, оказалось. Поездка на край земли была неким шагом отчаянности, желанием проверить себя и доказать всем, что они ошибаются. Я вернулся из Магадана в Москву уверенным в своих силах и возможностях, закаленным и независимым. Но главным богатством, полученным на Севере, были друзья, люди, с которыми я познакомился, подружился и всю свою жизнь пронес в своем сердце.

Один из них Константин Фомич Михаленко, с которым познакомился в Черском, где базируется отряд полярной авиации. О нем я рассказал в очерке «Верность небу», опубликованном в польском журнале «Край рад».

Константин Михаленко никогда в жизни не был в Варшаве, но в свое время знал ее площади, улицы и переулки не хуже своего родного Гомеля. Виной тому были августовские события 1941 года.

…Командир эскадрильи вызвал своего заместителя, старшего лейтенант Михаленко. «Получен приказ срочно оказать действенную помощь варшавским повстанцам с воздуха. Летать придется в самое пекло. Доскональное знание города обязательно. В противном случае десант может попасть к немцам».

Через пять часов первый вылет, Михаленко изучает план Варшавы, полученный в штабе. Предстоит сбросить офицера связи на площадь Вилькицкого. Условный сигнал: зеленая стрела из лампочек. Еще и еще раз проверяет маршрут полета. В назначенное время ночной бомбардировщик У-2 берет курс на Варшаву. Город в дыму. По очагам пожара можно угадать расположение повстанцев. Вот и площадь. Но что это? Немцы открыли огонь по самолету. Михаленко бросает машину из стороны в сторону, резко набирает и сбрасывает высоту. Кажется, ушел. Где же площадь? Где зеленая стрела? Кругом дым, города почти не видно. Самолет снижается до 200 метров. Бесполезно. Назад, поиск надо начинать сначала. Память лихорадочно восстанавливает план Варшавы, перебирает… Так, что-то знакомое. Да, это мост Маршалковского. Надо снизить машину. У-2 снижается почти до бреющего полета. Теперь прямо по этой улице и выйдешь на Вилькицкого. Десант уже сидит на крыле. «Не прыгать!» Высота слишком мала, чтобы парашют успел раскрыться. Уходить и набирать бесполезно – можно снова потерять зеленую стрелку. Срочно привязывают фал. Если парашют и откроется с запозданием – фал подержит некоторое время офицера. Высота 25 метров. Прыжок. Парашют открыт. В нужный момент отпускают конец фала. Через час заброшенный офицер связи уже вышел в эфир.

Не успел Михаленко вернуться на аэродром, как снова в воздух. На сей раз в одну точку летят сразу несколько самолетов. На бортах разобранная пушка. Точный выход на цель. Сбрасываение.

В перерывах между полетами все занимаются изучением Варшавы. Проверяют память друг друга. Шутят. «Костя! Ты что сегодня на обратном пути задержался?» – «Невесту приметил, а адрес не посмотрел – пришлось вернуться», – парирует Михаленко. Громовой хохот, а через минуту суровое молчание – с задания не вернулся самолет. Такова уж война, что кто-то не возвращается…

Свыше 20 вылетов на Варшаву сделал Константин Михаленко. Их дивизия совершила 2243 вылета на польскую столицу. Грудь старшего лейтенанта Михаленко украсил очередной орден Боевого Красного Знамени. Полк стал называться с тех пор 45-м Гвардейским Краснознаменным Варшавским ордена Суворова авиационным бомбардировочным полком.

…С тех пор прошло 25 лет.

Я познакомился с Константином Михаленко в 1969 году в советском Заполярье. Шла заброска оборудования для дрейфующей станции «Северный полюс-16». Среди обилия всевозможных ящиков, разборных домиков и специального оборудования для арктических условий зимовки неторопливо прохаживался пожилой летчик. В легком прищуре глаз угадывался хозяйский подход ко всему происходящему на аэродроме. Он придирчиво осматривал ящики, пробовал носком сапога обшивку. О чем-то спорил с участниками экспедиции, энергично жестикулируя при этом руками. В своем длинном пальто на меху и старомодной шапке-ушанке с кожаным верхом он больше походил на любопытствующего пенсионера. К тому же всеобщее внимание привлекал мольберт, с которым этот летчик никогда не расставался. Время от времени он усаживался на какой-нибудь из ящиков и начинал рисовать. «Рисовать на 50-градусном морозе? Нет, чудак какой-то», – решил я.

В аэропортовской столовой в грузноватом, но с явно спортивной фигурой мужчине в элегантной кожаной куртке я не сразу узнал «старомодного чудака» с аэродрома. На груди, теряясь в складках куртки, скромно поблескивала золотая звезда Героя Советского Союза…

Я подсел за его столик и стал наблюдать за ним. В слегка прищуренных голубых глазах светились озорные огоньки, абсолютно седые красивые волосы и высокий лоб придавали его лицу аристократическое выражение. Ловкость, с какой он орудовал ножом и вилкой, расправляясь с оленьим бифштексом, выдавали хорошие манеры, полученные в семье. Он относился к той категории людей, с которыми быстро знакомятся и находят достаточно общих тем для разговоров. Но в тот вечер нам не пришлось поговорить по душам. Свободного времени у Константина Фомича было в обрез. Наступала самая горячая пора в работе – выбор льдины для СП-16.

С утра до вечера в сторону Ледовитого океана уходили краснокрылые Ил-14. И на одном из них Герой Советского Союза Константин Михаленко. В старомодной шапке-ушанке, со своим видавшим виды мольбертом. Полярных летчиков нигде специально не готовят. Они проходят школу естественного отбора. Если летчик чувствует, что для работы в белой пустыне на грани возможного – дозволенного не рожден, он просто уходит из полярной авиации. Это не карается законом, за это не осуждают товарищи. Так надо для пользы дела. Ты сможешь и дальше работать в авиации, но не в полярной. Выбрать с воздуха необходимую льдину, которая на целый год, а то и больше, должна стать домом для целого коллектива людей и научной лабораторией, – дело не из легких. Никакие приборы в этом не помогут. Единственная надежда на собственный опыт и интуицию. А это приходит с годами.

Для непосвященного человека все льды одинаковы. Одни немного темнее, другие – светлее. Но, в общем-то, лед как лед. А для полярного летчика льды – это целая энциклопедия. Вот – нилас. Молодой, тонкий лед. Его толщина всего 10–15 см, и с воздуха он кажется темным. Чуть серее – тоже молодой лед, но уже толще. Самолет кружит над океаном. Опытный глаз полярного летчика отмечает про себя все увиденное, заносит необходимые данные в журнал. Годовалый лед, прошлогодний, осенний… Сотни вариантов, оттенков. По понятным одним асам нюансам определяется лед. Во внимание принимается все – цвет, заструги снега, характер разлома торосов. Вот появились тяжелые паковые льды без трещин и бугров. Им десятки лет, и они могут выдержать тяжелые транспортные самолеты. Теперь осталось выбрать подходящую для посадки площадку. С борта сбрасывают пустые металлические бочки, чтобы завтра, когда льдина отдрейфует, легче было найти облюбованное место. А на сегодня хватит. Самолет круто разворачивается и ложится на обратный курс…

Аэропорт Черского

…Михаленко никогда не мечтал быть полярным летчиком. Правда, небо манило его, как и многих мальчишек довоенного времени, с детства. Манило не красотой облаков и разнообразием красок заката. Оно манило беспредельной высотой и непонятной упругостью, которая способна удерживать птиц и бумажных змеев. Первое стремление покорить небо еще в детском возрасте закончилось плачевно – мамин зонтик приказал долго жить, а нерадивого «парашютиста» просто выпороли. Позднее, в школе, пришло увлечение авиамоделизмом. В 30-е годы, когда гремели имена Чкалова, Громова, Коккинаки и Водопьянова, авиамоделизм был в большой моде. Как-то, когда Костя Михаленко и его друг Миша Толкачев возвращались из школы с моделью «Максима Горького», их остановили два военных летчика. «А модель-то отличная. Небось, мечтаете стать летчиками?» Странный вопрос: кто в детстве не мечтал о небе? «А из тебя, парень, – показывая на Костю – летчик, пожалуй, не получится – фигура не та». Так пришло увлечение спортом: бокс, гимнастика, лыжи, футбол.

1935 год. Восьмой класс и первые занятия в школе планеризма. Кстати, при поступлении в школу планеристов никто лаже не поинтересовался, сколько ему лет. В свои 15 он уже выглядел на нужные 18. До чего же быстро летит время! Кажется, только недавно изучали конструкцию планера, слушали лекции по теории полета, и вот уже первое самостоятельное свободное парение в воздухе. На следующий год ученик девятого класса Михаленко поступает в аэроклуб и вместе с аттестатом зрелости получает свидетельство об отличном окончании аэроклуба. Впереди радужная перспектива освоения неба, мечты о карьере военного летчика.

…Превратности судьбы. Мечтает о небе и… выполняя предсмертное желание матери, поступает в медицинский институт. Авиация остается лишь как спорт, которому отдается все скромное свободное время студента-медика. Основное время – анатомия, латынь, химия, эмбриология, гистология. Занятия по хирургии и терапии. Постепенно, как-то незаметно приходит и увлечение медициной. Чертовски интересная это штука – хирургия. Свободного времени становится все меньше – добавились занятия в студенческом научном кружке. Но планеризм остается основным занятием в свободное время. На одних из студенческих соревнованиях будущий хирург устанавливает даже республиканский рекорд, но не принимает его всерьез. Авиация – всего-навсего спорт!

В ЦК комсомола Белоруссии разговор с Михаленко был предельно коротким: стране нужны летчики! Он не мог ответить «нет». Стоя в кабинете инструктора ЦК, Константин думал, что, если его вызвали, – значит, он нужен. Для комсомольца его личное желание стоит всегда на втором плане. На первом – «надо». Немцы уже в Польше. В народе поговаривают о войне…

Перед военным училищем кратковременный отпуск, визит домой к отчиму. «Видимо, там рассудили правильно, – наконец говорит отчим. – В мире-то не спокойно, и, вероятно, стране сейчас нужны летчики больше, чем врачи…»

Харьковское военное училище. 12 часов в сутки занятия. Трудно, но страшно интересно и похоже на сплошную военную игру. Но однажды в утренний сон врывается голос дневального: «Подъем!»

– Становись! Смирно! Товарищи, сегодня утром Германия вероломно напала на нашу Родину…

В эти минуты они стали солдатами, хотя до фронта было еще далеко. Сначала учеба. Полеты по кругу, стрельба из фотопулемета. Скорее бы на фронт. Им казалось, попади они на фронт, и картина военных действий тотчас бы изменилась в нашу пользу.

Зима 1941-го. Москва. Наконец-то фронт. Первые боевые вылеты. Первые радости побед в столичном небе. Первые потери друзей… Младший лейтенант Михаленко летает поначалу штурманом в полку ночных бомбардировщиков, а проще – бывших учебных самолетов У-2.

Позади 30 боевых вылетат и первая боевая награда – медаль «За отвагу». Да, героями становятся не сразу. За годы войны Константин Михаленко прошел со своим полком по знаменательным вехам Великой Отечественной: Москва – Сталинград – Орловско-Курская дуга – Днепр – Висла – Варшава – Одер – Берлин. 997 боевых вылетов, звание Героя Советского Союза. За годы войны он пережил все – и вынужденную посадку на территории врага, и временную потерю зрения после контузии, и выбрасывание с горящего самолета, и гибель лучших друзей, и радость большой победы в Берлине. Война породнила его с небом, которое казалось ему в детстве таким таинственным. Он познал его, полюбил, и оно, кажется, ответило ему взаимностью.

По возвращении после войны в Москву Михаленко решает продолжить служить небу, перейти работать в гражданскую авиацию. Но фортуна поворачивается к нему лицом: в Управлении гражданской авиации на него обратили внимание люди из Полярной авиации…

…После первой встречи с Михаленко прошло несколько месяцев. Я сижу с командиром полярного лайнера Ил-14 в колымском порту Черский. Заполярный поселок назван в честь революционера, сосланного в Сибирь за участие в польском восстании 1863–1864 годов. В общежитии летчиков Константин Михаленко живет один, хотя в комнате стоят три кровати. Друзья-товарищи, коллеги пытаются создать ему «творческую» обстановку. Стены его «кабинета» увешаны картинами. На двух пустых кроватях в деловом беспорядке разбросаны блокноты, краски, эскизы картин, рукописи (Константин Фомич заканчивает свою третью книгу, посвященную авиации, – «Служу небу»). На столе – пишущая машинка и остатки холостяцкого завтрака. Мы говорим о нем, вспоминая минувшие годы… Вот уже 24 года он в полярной авиации. Около 20 тысяч часов налета. Десять лет назад мог уйти на пенсию. Что ему еще надо? Если брать с северным коэффициентом, где год работы считается за два, то он начал летать, еще не появившись на свет! Он облетал весь Советский Союз. Был на всех дрейфующих станциях, начиная с СП-3 и кончая экспедицией в Антарктиду. Работа была самая разнообразная – транспортная по снабжению полярных станций, обслуживание экспедиций по изучению Севера, ледовая разведка, аэрофотосъемка. Не раз приходилось смотреть смерти в глаза в мертвом безмолвии вдалеке от родных и близких. Что потерял этот пожилой мужчина в заполярном поселке? Дома, в Москве, жена и дети, отличная квартира, дача, машина, а он прозябает здесь, где зимой полярная ночь и морозы за 60, а летом солнце не опускается за горизонт, спасу нет от комаров, гнуса и мошки. В любое время дня и ночи его могут поднять: «Михаленко, на вылет!» И он, на ходу застегивая куртку, спешит к уже заведенной машине, чтобы срочно забросить грузы в какой-нибудь отдаленный поселок.

Опубликовано в польском журнале «Край рад»

«Мне трудно сказать, почему. Просто я здесь нужен. И Север мне нужен. Нужен не просто как человеку, связавшему свою жизнь с небом. Он нужен мне еще и как художнику, и как писателю. Человек, никогда не видевший Севера, не в состоянии представить себе всего богатства красок этого края. Ведь многие, глядя на работы Рокуэлла Кента, не верят в яркость и многообразие красок его картин. А ведь это сущая правда. И как писатель я имею здесь самое обширное поле деятельности. Писать о людях Севера… Что может быть более почетным, чем прославление людей, сильных волей и красивых душой»…

На мольберте – незаконченная картина Михаленко. Над потерпевшим беду в разбушевавшемся море судном зависает вертолет полярной авиации. «Это моя последняя работа. Статья уже написана и отправлена в журнал. Сейчас заканчиваю картину. Это была героическая эпопея. В малоисследованном районе Восточно-Сибирского моря, далеко за Полярным кругом, село на мель гидрографическое судно „Иней“. Ураганный ветер готов был с минуты на минуту бросить судно на прибрежные скалы. В эфир полетели сигналы о помощи. Нарушая предельные нормы возможного, в метель и ураганный ветер к гибнущему судну поспешили вертолеты и самолеты полярной авиации. Облачность 10 баллов, видимость 100 метров, ветер 24 метра в секунду. В такую погоду машины наглухо зачехлены, а пилоты пьют чай. Но в тот осенний день лететь надо было. Подняться в небо вызвались все. Послали лучших из лучших. Свыше 2 тысяч километров над открытой водой (это тоже запрещено в нормальных условиях) прошел вертолет заместителя командира эскадрильи Юрия Добротворцева. С неимоверными трудностями ему удалось посадить машину на острове Вилькицкого недалеко от гибнущего судна и начать спасательную операцию. Ураганный ветер словно полы пальто относил спасательную веревочную лестницу, спущенную с вертолета. Тогда летчики привязали на стальной трос старый якорь, найденный на острове, и с риском для жизни по одному стали «перевозить» на остров экипаж „Инея“. Несколько раз машина Добротворцева была на грани гибели. В разгар спасательных работ упал в открытое море бортмеханик, крепивший канат. Но полярные летчики победили стихию – весь экипаж „Инея“ был спасен!

По возвращении на базу Добротворцев коротко доложил, что задание выполнено и отправился спать. Людям, никогда не видевшим разбушевавшегося моря и не знающим, что такое провести 25 часов в воздухе, зависая над клокочущей бездной, трудно оценить этот подвиг»…

Верность небу

В комнату вошел скромный молодой человек, оказавшийся тем самым героем, о котором только что рассказывал Михаленко. Друзья уселись у мольберта и стали выяснять детяли того памятного полета. Шумная ватага летчиков, заполнивших вдруг комнату, прервала их мирную беседа. «Только что передали, что Юрий Добротворцев за мужество и героизм, проявленные при спасении гибнувшего судна, награжден орденом Красного Знамени»!

Федор Редлих с Константином Михаленко в яранге

За те несколько дней, что я провел в гостях у Михаленко, мне так ни разу не пришлось с ним полетать. Стояла нелетная погода – мороз за 50 и туман на полосе. Но тем не менее дел у нас было хоть отбавляй. Мы то выезжали в отдаленные оленеводческие бригады, где Константин Фомич (к тому времени мы уже давно перешли на «ты», и я звал его просто «Фомич») делал зарисовки из жизни якутов и чукчей, то шли на школьные сборы, где прославленный летчик рассказывал молодежи о подвигах советских людей в годы войны и мирное время. Днем, когда можно было не включать свет, он рисовал, сидя у окна, а когда наступал вечер – садился писать. Я читал главы из его будущей книги. Это живые, полные обаяния и искренности строки о простых людях, вынесших на себе все тяготы войны. Здесь и рассказы о полярных летчиках, покоряющих самые тайные уголки нашей планеты. Я спрашиваю Фомича о его мечте. «Мне, видимо, скоро на пенсию пора идти. И очень хотелось бы передать штурвал моей машины молодому летчику, моему молодому другу, для которого небо было бы как любимая женщина, которую надо любить всю жизнь. Право же, небо стоит верности».

А еще он мечтает пройти по местам бывших сражений, которые видел только сверху. Побывать на Висле, погостить в Варшаве, найти поляков, которых в августе 1944-го сбрасывал со своего У-2. Ведь он никогда не был в Варшаве, хотя в свое время знал ее не хуже родного Гомеля.

Я уже третий раз в Черском – хочу хоть раз слетать с Михаленко на ледовую разведку. Но «небесная канцелярия» не дает добро – сильные морозы с туманом, погода не летная. Но не таков Фомич, чтобы сидеть дома. Если нельзя летать, то решили поехать в тундру к оленеводам. Фомич хочет сделать пару набросков с натуры. Сказано – сделано. Уж кому-кому, а Михаленко никто не откажет отвезти за десяток километров от Черского в любое стойбище. На вездеходе езды где-то с час, и вот мы уже пьем чай в уютном чуме. Снимать при свете свечи трудно, а вспышкой я никогда не пользуюсь. Сделал один снимок со штатива на память, где я с Фомичом, и вышли на улицу.

Нам повезло – оленеводы устроили соревнования по метанию чаата. Чаат – это аркан или лассо, как вам будет понятнее. Чтобы поймать оленя, пастух-оленевод набрасывает его на рога. Для этого он собирает длинный чаат с петлей на конце в руку и, приблизившись максимально к оленю, бросает его на рога. Надо быть весьма резвым, чтобы успеть набросить чаат на рога.

«Хочешь попробовать?» – спросил меня молоденький парень и протянул мне чаат. Идти на попятную не в моих правилах. Он протянул мне сложенный чаат. «Не надо, – парировал я. – У меня своя школа». Еще в детстве, когда я жил в Австрии, мы с друзьями, насмотревших американских фильмов о ковбоях, целыми вечерами тренировались бросать лассо. Попытка – не пытка, подумал я. Взял кожаный чаат, сложил его кольцами и полученную бухту свернул восьмеркой. Чукчи удивленно и с нескрываемой усмешкой смотрели на меня. Чтобы складывать петлю в восьмерку, такого чукчи еще не видели. Мне же терять было нечего. Я подошел к стоящему метров в 8 от меня оленю, раскрутил над головой чаат и бросил его в сторону головы оленя. Такого чукчи еще не видели – они бросают чаат от бедра и набрасывают на рога, а я бросил чаат, как ковбои кидают лассо, раскрутив над головой. Когда собранный в восьмерку чаат пролетал над головой оленя, я резко дернул чаат на себя, и он раскрылся большой петлей, которая сверху опустилась на рога оленя. Изумлению пастухов не было предела. Они обступили меня и просили еще раз поймать оленя. Я скромно уклонился – хватит с вас и одного раза. Просто показал, как это делается, и до конца дня чукчи только и делали, что пытались повторить мой фокус.

Самое интересное было на следующий день, когда мы с Фомичом приехали в другое стойбище за пару десятков километров. Там уже знали, что приехал какой-то парень из Москвы, который фантастически метает чаат. Повторить свое «мастерство» я не рискнул, сославшись на вывихнутое плечо (дураку может повезти только раз). Но с удовольствием объяснял технику американского метания лассо.

Уже будучи в Москве, Фомич рассказал мне, что еще долго в отдаленных стойбищах ему рассказывали о загадочном русском парне, отлично бросавшем чаат.

Как-то магаданский поэт Анатолий Пчелкин рассказал мне о трудной судьбе одного старателя-отшельника. Незаслуженно обиженный, он ушел от людей, потеряв всякую веру в добро и справедливость. «Однажды подстреленная птица уже никогда больше не сможет взлететь», – как бы хотел сказать он этой судьбой. Я не согласен с этим и хочу рассказать о трудной судьбе одного якутского сокола – первом летчике-якуте в Зырянке, тридцатидвухлетнем Артуре Алексееве.

Сильно прихрамывая на правую ногу, человек идет по заснеженному летному полю. До конца стоянки далеко – почти два километра, но мужчина в форме полярного летчика упорно идет к последнему самолету. 50-градусный мороз обжигает лицо, встречный ветер пронизывает до костей. Повернуться бы спиной к этой мрази, уйти в теплую диспетчерскую, где пыхтит на плитке чайник. Нет, он дал себе слово ходить сюда каждый день. В любую погоду.

Артур подходит к крайней машине. Старенький Ан-2 неуклюже стоит в снегу, покосившись на правый бок. Артур слегка трогает левой рукой винт. Потом опускает руку, протягивает вперед правую. Берет винт за край и пытается повернуть. Рука не слушается. Лицо Артура постепенно покрывается капельками пота. Еще, еще усилие. Винт медленно ползет вниз. Десять, двадцать сантиметров. Стоп, на сегодня хватит.

Дорога обратно кажется короче. Домой идти всегда легче. В дверях аэропорта его уже поджидают:

– Артур Михайлович, на сегодня полеты отменяются по метеоусловиям порта. Туман на полосе. Что прикажете делать?

– Заниматься в кабинетах. Я сейчас приду.

Для этих парней нелетная погода может держаться день-два, от силы неделю. А ему, начальнику штаба аэропорта Зырянка, дорога в небо была заказана четыре года назад. Надолго ли? Врачи говорят, что навсегда…

…Это случилось в июле 1965-го. С задания вернулись рано. Немного отдохнули и – на разбор полетов. Разборы, как обычно, проходили шумно, но обстоятельно. То ли от шума, то ли от табачного дыма вдруг закружилась голова. Он вышел на крыльцо, но тошнота и головокружение не проходили. В поселковой больнице сказали, что это простуда. Выписали лекарства, временно отстранили от полетов. А через три дня к дому командира Алексеева с диким ревом летела машина скорой помощи. На полу в бессознательном состоянии лежал парализованный Артур.

Предварительный диагноз врачей: «Кровоизлияние в мозг»…

С первым же бортом больного отправили в Москву. Он лежал на носилках и молчал. Некогда веселый, разговорчивый, Артур не мог выдавить из себя ни слова. Потеря речи, правосторонний паралич. Артур лихорадочно думал, вспоминал, сопоставлял. В эти минуты перед дальней дорогой он не ощущал боли. Он до мельчайших подробностей анализировал свою короткую жизнь.

…Артур. Какое странное имя дали ему родители. Отец-якут и мать-марийка познакомились в Москве в Коммунистическом университете трудящихся Востока, куда были посланы своими комсомольскими ячейками. Потом они поженились, и вскоре родился он, названный Артуром в честь героя романа Войнич – первой книги, которую молодые прочитали в Москве.

Он родился и вырос в Якутске – далеком городе в суровом крае. Его сверстники мечтали о профессиях охотников, рыбаков, речников – труд этих людей хорошо знают и ценят в Якутии. А он с детства заболел авиацией, хотя никогда в жизни не видел близко самолета. Одноклассники отговаривали его, дразнили за маленький рост и легкий вес. Артур начал усиленно заниматься физкультурой, поднимать тяжести. В программу закаливания у него были включены обтирание ледяной водой на морозе, длительные лыжные прогулки. Он даже надумал тренироваться для будущих прыжков с парашютом. Один из таких прыжков кончился накладкой гипсовой повязки на левую руку. Сломанная рука – первая преграда на пути в летное училище, куда Артур решил пойти после окончания десятилетки. Вскоре на охоте в результате несчастного случая он отстрелил себе палец. Второе серьезное препятствие. Но Артур был не из тех, кого легко можно заставить отказаться от намеченной цели. В плане его подготовки к карьере летчика появились более сложные элементы, он стал беспощадным к себе. И когда в 1955 году перед экзаменационной комиссией летного училища появился молодой якут из далекой Сибири, все были поражены безукоризненной подготовкой Артура Алексеева.

Три года учебы в училище прошли как один день. В удостоверении, выданном Алексееву, было сказано, что он летчик 4-го класса и имеет право летать на самолетах типа Як-12 и По-2. Мальчишки заглядывали молодому летчику в глаза, считали за честь подержаться за планшет. Артур трепал их волосы и думал о будущем, о более мощных машинах.

В Якутске Артура встретили хорошо. Уже первые полеты показали, что появился новый мастер своего дела, отчаянный и в то же время расчетливый, добрый и требовательный. Руководство порта сразу же предложило Алексееву переучиваться на более мощные машины. Но Артур не спешил. Хотелось поработать в легкомоторной авиации, полетать в глубинные районы Якутии – к охотникам, рыбакам, геологам, куда трудно добраться на тяжелых машинах. Где-то на востоке лежала загадочная Колыма.

Когда-нибудь его портрет повесят в музее, а под ним будет лаконичная подпись, что Артур Алексеев был первым летчикомякутом, прибывшим в колымский поселок Зырянку. Далее будет сказано, что 25-летний якут стал первым командиром вновь созданной авиагруппы. Это все будет сказано, но сам он никогда об этом не думал. Артур редко бывал дома, чаще всего к полетам готовили его машину, и если в беспросветной снежной мгле кто-то просил разрешения на взлет, можно было не сомневаться – это Алексеев.

Зырянские авиаторы росли, крепли. Появились новые самолеты. Артур освоил все имевшиеся в Зырянском порту типы машин. И когда в 1963 году ему предложили переучиваться на командира краснокрылого Ил-14, он принял это предложение. Правда, пришлось на несколько месяцев расстаться с родной Зырянкой, женой, товарищами.

В учебно-тренировочном отряде Алексеева приняли как старого знакомого. О его мастерстве много слышали. Слышали и о последней операции, которую он с техником «провернул» на полюсе холода – между Оймяконьем и Усть-Нерой – буквально за пару дней до приезда сюда. Вечный труженик Севера – одномоторный Ан-2, ласково именуемый «аннушкой», совершил вынужденную посадку. То ли пилот оказался неопытным, то ли еще что, но посадили машину ребята так, что сидеть бы ей там до скончания века. С одной стороны легкий тягун, за которым начинался обрыв к реке; с трех других – крутые сопки. Прибывшие на место происшествия вертолетчики сняли пострадавший экипаж и доставили комиссию, в составе которой был и командир Алексеев.

Положение было критическим. Долгая непогода собрала в Зырянке большое количество пассажиров и грузов, и каждая машина была на учете. После короткого «технического совета» было принято единственное решение: попытаться взлететь. Операцию взял на себя сам Артур. Поскольку дело было очень рискованным, максимально облегчили машину: сняли весь груз, часть оборудования, отказались от второго пилота, штурмана и радиста. Место второго пилота занял друг Артура – техник Олег Иевлев. Всем хорошо известно, что летчики суеверны. И хотя оба были коммунистами, они перед взлетом помянули бога, плюнули три раза через левое плечо и… через некоторое время как ни в чем не бывало приземлились в порту.

Пробные полеты на Ил-14 прошли успешно. Получено командирское удостоверение. Зырянка радостно встречала своего любимца и теперь первого командира Ил-14, которые вот-вот должны были прибыть в порт. А пока нет новой машины, Алексеев садится на свою старую и летает, летает, летает. У него уже свыше 6 тысяч часов налета

Наконец подошли и новые «Илы». Завтра в первый рейс.

Он так и не наступил, этот первый рейс…

…Артур никогда раньше не видел Москвы. И его самой большой мечтой был салют. Такой, какой он видел как-то в кино, в поселковом клубе. Сотни разноцветных огней разрезают темное московское небо… «Все будет хорошо, молодой человек». Артур открывает глаза. Незнакомый мужчина в белом халате говорит какие-то непонятные слова. Они могут не скрывать от него ничего. Он всегда любил правду. Так легче. Пусть сразу скажут: аневризма левой внутренней сонной артерии. Пусть скажут, что будут показывать его лучшим врачам столицы…

В Институте нейрохирургии, в центральной поликлинике Аэрофлота. Пусть скажут, что за три года он проваляется по различным больницам целых двенадцать месяцев. Пусть скажут честно – он все вытерпит, потому что он хочет вернуться в небо.

Операция была назначена на 23 февраля. Рано утром Артура привезли в операционную. Лишь через восемь часов тележка с оперированным летчиком бесшумно скользила по длинным коридорам больницы. Врачи сделали все, что могли. Вскрыли череп, изъяли гематому, клеммировали аневризму. 11 танталовых заклепок осталось в голове больного. Теперь – все за ним, за его организмом, волей.

Артур Алексеев

Артур быстро пришел в себя. Над ним все тот же незнакомый мужчина в белом халате:

– Скажите что-нибудь. Попробуйте что-нибудь сказать. – Черные глаза Артура впились в доктора. Сказать. А если он не сможет! Если речь не вернулась!

– Скажите же что-нибудь!!

– Я увижу салют!

Все оцепенели.

– Я увижу салют! Ведь сегодня двадцать третье февраля.

Громовой хохот прокатился по больнице.

– Вот это пациент,– закатывался доктор, – сколько больных видел, а такой впервые. Этот летчик с таким оптимизмом добьется всего, чего захочет.

А через несколько недель этот же врач вынес на комиссии свое заключение: инвалидность второй группы, работать не может.

Трудно в 30 лет быть инвалидом. Ходить с палочкой, переучиваться есть и писать левой рукой, так как правая отказывается слушаться. И главное – не работать. Хорошо, он согласен временно (только временно) не летать. Но как же можно без работы! С врачами в Москве договориться трудно. Артур летит в Якутск, но и там ему прописывают полный покой. Как иногда могут ошибаться врачи, и как могут помочь друзья. Они встретили Артура так, как давно уже никого не встречала Зырянка. И уж, конечно, они смогли уговорить местных врачей разрешить Алексееву работать. Пусть самую малость, но быть на людях, в коллективе, чувствовать свою необходимость. Другие бы врачи, может быть, и отказали в просьбе. Но в Зырянке все знают Артура, знают его натуру. Знают, что он все равно настоит на своем.

И вот бывший командир эскадрильи – начальник штаба порта. Должность сугубо сухопутная. Его задача – планировать работу, организовывать учебу летного состава, контролировать работу всех отделов и подразделений порта, проводить совещания с командно-руководящим составом, разбирать полеты. Теперь он воспитатель, наставник. В его руках сотни жизней, десятки машин. Артур постоянно в движении – только движение может спасти его, только постоянная тренировка даст ему путевку в небо. Врачи… Их Артур высоко ценит, но ведь они тоже люди и могут ошибаться. История знает немало таких примеров, когда списанные ими летчики вновь вставали в строй. Артур изобретает специальные приборы для разработки руки. Чаще обычного ходит на охоту. Если раньше охота была его любимым видом отдыха, то теперь она и физкультура. Все свободное время он проводит с детьми – шестилетней дочкой Любой и четырехлетним сыном Андрияном, названным в честь космонавта Николаева. Игры с детьми – самая большая нагрузка для него.

Успехи приходят медленно. Но все же успехи есть. Уже выброшена на свалку палочка. Правая рука уверенно держит ложку. Вчера он написал матери письмо в Якутск. Написал правой рукой. Писал несколько часов, стиснув зубы, но написал. А Москва требует, чтобы Алексеев явился на комиссию. Она уже третий месяц требует приехать. В прошлом году, когда Артур проходил комиссию, он был беспомощен, как ребенок. Сейчас уже есть заметные успехи. Но они должны быть больше, чтобы можно было попытаться хоть в чем-то убедить столичных врачей.

Прошел еще один месяц. Он уже пишет правой рукой. Может пройти зараз до десятка километров. А Москва все требует, чтобы «больной» явился на комиссию. В противном случае грозят лишить его инвалидности и пенсии. Артур отвечает, что не может приехать по состоянию здоровья, выкручивается. Он наметил явиться в столицу и кое-что «показать» врачам. А дальше, дальше план такой: в ближайшие три года встать в строй.

Каждое утро по летному полю, слегка прихрамывая на правую ногу, идет человек в форме полярного летчика. Идет в любую погоду, подставляя свое скуластое лицо морозу и ветру. Он знает, что путь в небо начинается на земле. Он верит, что когда-нибудь вновь поднимет в небо краснокрылый лайнер. И люди, окружающие его, верят вместе с ним.

Неправда, что однажды подстреленная птица уже не поднимется в небо…

«Эгвекинот – чукотское Сочи, Эгвекинот – полярные ночи, Эгвекинот – белые цветы, живем мы здесь и прозябаем – я и ты!»

Это слова из популярной в свое время песенки об этом удивительном поселке в заливе Креста. С этим на редкость приветливым поселком меня связывает многое – здесь я впервые пересек Полярный круг, отсюда я впервые на машине доехал до Мыса Шмидта, отсюда я впервые на огромном океанской лайнере «Серго Орджоникидзе» дошел до Петропавловска-Камчатского.

Здесь много чего для меня было впервые – коровье стадо в Приполярье, футбол на снегу, крытый бассейн с подогревом, но главное, пожалуй, – это свадьба за Полярным кругом. Мой материал, обошедший всю Европу, назывался в одних странах «Депутат Заполярья», в других «Свадьба за Полярным кругом», но речь шла об одном и том же – жизни поселка Эгвекинот.

Редакционный «газик» проехал с десяток километров, свернул с дороги и вскоре остановился. «Дальше пешком» – скомандовал водитель, указывая на сопку. Дорога была трудной. Вернее, дороги вообще не было. Карабкались по каменной круче, опираясь на руки. Труднее всех было невесте. Сняв парадные белые туфли и опираясь на жениха, она мужественно ползла вверх. Вот и цель – на огромном листе текстолита черной краской был нарисован 180-й меридиан. Его пересекал пунктир Полярного круга. В углу красовалась роза ветров.

«Итак, друзья, – начал тамада, – мы присутствуем на торжественнейшем событии века – свадьбе на пересечении Полярного круга со 180-м меридианом. Жених, отойди на Запад! Невеста, прошу на Восток!» В руках присутствующих появились рюмки. Налили коньяк (в поселковом магазине, как назло, не оказалось в этот день шампанского или его припасли на торжественный вечер). Я стоял прямо на 180-м меридиане, на границе двух полушарий, широко расставив ноги и держа фотоаппарат наготове. Жених, стоявший в Западном полушарии Земли, и невеста, находившаяся в Восточном, пошли, словно дуэлянты, навстречу друг другу. Сошлись. Чокнулись. Все хором закричали «Горько!» Молодые расцеловались. Бутылка пошла по кругу. Я пил на правах друга, ибо в кармане у меня лежала телеграмма: «Депутат выходит замуж. Приглашаем свадьбу. Эгвекинотцы».

Мы познакомились с Валентиной весной этого года, когда я был в командировке в чукотском поселке Эгвекинот. Обедали обычно с местными журналистами в поселковой столовой. В тот день в столовой собралось на редкость много народа. Хвост очереди заканчивался где-то у раздевалки. И вдруг вошла она. Она сразу бросилась в глаза – высокая, стройная, с белыми, уложенными в модный пучок волосами, и несколько вызывающей мини-юбкой. Оглядела очередь, сделала недовольное лицо и подошла прямо к нам: «Ребятки, возьмите что-нибудь перекусить. Страсть как некогда, а очередь словно в Большой театр на премьеру». За столом она оживленно что-то рассказывала. Какие-то новости из района, неполадки на стройке, в стойбище у кого-то родилась двойня, в книжный магазин поступили очередные тома «Всемирной литературы». При этом ее янтарного цвета глаза искрились, а с лица не сходила улыбка. Кончив обедать, бросила нам: «Вечером встретимся у Фишкиных» и, накинув легонькое пальто с лисьим воротником, убежала.

«Хороша?» – спросил меня Валентин Азарников, корреспондент областной газеты. Я улыбнулся. «Знай наших. Депутат!» И он рассказал мне о Валентине Селиверстовой – депутате эгвекинотского поселкового Совета.

Она родилась в 1940 году во Владимирской области, на селе. Как говорится, вышла из рабоче-крестьянской семьи. В семье, кроме нее, еще трое – две старшие сестры и младший брат. С самого детства жалела, что поздно родилась. Все уже успели без нее – революцию сделали, Комсомольск-на-Амуре построили, войну выиграли. И когда начались комсомольские стройки в Сибири, Валентина всем сердцем рвалась туда. Но не так-то просто школьнице уехать из родного дома. Помимо родительского благословения, нужна еще путевка комсомола. А в райкоме говорили: «Сначала школу надо окончить».

Не берусь судить, сколько туфель обила Валентина о пороги инстанций с просьбой послать ее на комсомольскую стройку, но в 1961 году у девятиклассницы Селиверстовой на руках оказалась заветная красная путевка. Жизнь начиналась сначала.

Строительство алюминиевого комбината в сибирском городе Ачинске было началом новой жизни. Жили в общежитии, работали от души. «Минимум комфорта, максимум отдачи», – любили повторять строители, как бы искусственно приближая себя к комсомольцам 30-х годов. Нельзя сказать, чтобы у Валентины сразу все получалось. Были и срывы, неудачи. Временами хотелось реветь от злости на саму себя. Но что уж поделаешь: назвался каменщиком – клади кладку. И Валентина упорно училась строительному делу. С каждым днем ее рука становилась тверже, кладка ровнее, работа спорилась. С началом учебного года записалась в 10-й класс вечерней школы рабочей молодежи.

Комсомольцы любили Валентину за ее покладистый характер, веселый нрав, откровенность и прямоту. Вокруг нее постоянно толпился народ. В комнате, где жила Селиверстова, всегда было шумно. Да и с работой у нее вскоре дела пошли отлично – даже красовалась на Доске почета. И поэтому никто не удивился, когда Валентину избрали секретарем комитета комсомола.

Незаметно пролетели три года. На окраине города вырос алюминиевый завод-гигант, а перед Селиверстовой встал вопрос: что же дальше? Многие из бывших строителей разъехались на другие стройки страны, некоторые остались в Ачинске. Оставаться в Ачинске Валентине не хотелось. Тянуло на таинственный Север, в край вечных снегов и 50-градусных морозов. Но там не было комсомольских строек, добровольцев туда не посылали. Тогда-то, взвесив свои финансовые возможности, вместе с подругой на свой страх и риск подались они в Магадан.

Столица Колымы встретила их неприветливо – дождь со снегом, ураганный ветер, пурга. Прямо с аэродрома поехали в Управление строительства. Уже немолодой управляющий оглядел девчат в модных туфельках и по-отцовски пожурил их: «Сначала надо списаться. Узнать, нужен ли ваш брат строитель, потом уж лететь сломя голову. Небось, все до последней копейки потратили, романтики?» У них действительно не было ни копейки за душой. В Ачинск друзьям уже летели телеграммы с просьбой выручить. Друзья, как и положено в таких случаях, слали кто сколько мог. А тем временем девчат «пристроили» – одну на строительство колымского прииска, а Валентину в заполярный поселок Эгвекинот. Поздней осенью 1964 года в эгвекинотском строительно-монтажном управлении появился новый маляр-штукатур.

Здесь можно было повторить все вышесказанное, ибо через короткое время Валентина стала душой строителей, а вскоре авторитет молодого маляра вырос настолько, что ее избрали депутатом в поселковый Совет. Депутатские дела отнимали много времени. Часто вызывали прямо со стройки, что, естественно, сказывалось на работе. Начала Валентина подумывать о смене профессии. Не известно, чем бы все это кончилось, если бы не крохотная заметка в газете, где Валентина рассказывала о работе депутатской комиссии. Опытный редакторский глаз подметил неплохие писательские способности у девушки. Ей предложили перейти в газету, на первых порах корректором в районную газету «Горняк Заполярья», благо штатный корректор уехал и место было свободным. Первое время Валентина сомневалась, боялась – справится ли. Вечерами захаживала в типографию, считывала полосы. Через пару недель пришла уверенность, и она сменила профессию.

Теперь можно было уделять больше времени комиссии коммунального хозяйства и благоустройства поселка, которую она возглавляла. В 1966 году попросила не выдвигать ее в поссовет – хотела готовиться к поступлению в высшее учебное заведение. Но уже через год эгвекинотцы вновь избрали ее своим депутатом и вновь доверили ей благоустройство поселка.

…Вечером того же дня, когда я познакомился с Валентиной в столовой, мы встретились снова. У Фишкиных. Анатолий Фишкин – геолог. (В Эгвекиноте вообще очень много геологов – там находится комплексная восточно-чукотская экспедиция.) В этом доме на краю поселка постоянно гости – пьют чай, играют на пианино и гитаре, решают кроссворды, спорят о литературе. Поначалу мне было не совсем удобно. В просторной комнате, устланной коврами, совсем не было стульев. Сидели на диване и на полу. Позднее хозяин дома объяснил – столько народу набирается, что постоянно стульев не хватало. Вот и решили все имеющиеся стулья отнести в соседнюю комнату, а собираться прямо на ковре.

Вечер у Фишкиных был похож на перерыв в парламентских заседаниях. Все разбились на группы. В одном углу играла гитара и звучали походные песни, а в другом женщины вели оживленную беседу о последних модах. Любому нашлось занятие по душе.

Потом все пили крепкий чукотский чай. Улучив удобный момент, отвел Валентину в сторонку и взял своеобразное блиц-интервью:

«Любимый писатель?» – «Фейхтвангер». – «Более конкретно?» – «Гойя» и «Еврей Зюс». – «Какую музыку предпочитаете?» – «Ритмичный джаз, но не отказываюсь и от классики». – «Отношение к моде?» – «На сегодня я сторонница мини-юбок, но умеренных. А вообще-то надо в каждом конкретном случае смотреть, что тебе идет, а что нет. Люблю красить волосы. Считаю, что волосы можно красить даже под цвет туалета и в зависимости от того, куда идешь». – «Какой должна быть, по-вашему, женщина?» – «В меру строга и не ханжа. И главное, должна быть одета так, чтобы никогда не была застигнута врасплох». – «Ваш тип мужчины?» – «Внимательный, прежде всего. Чтоб глаза были добрые, а фигура, если так можно выразиться, грубая, точеная». – «Ваши любимые виды спорта?» – «Теннис, волейбол. В условиях Чукотки лыжи. Это, пожалуй, на Севере единственный по-настоящему доступный и полезный». – «Любимое блюдо?» – «Овощи. Может быть, потому, что овощи в основном привозные и не всегда бывает то, чего хочется». – «Где предпочитаете проводить отпуск?» – «В молодежных лагерях. Последний раз была в „Спутнике“ в Сочи и в „Бакуриани“ на Кавказе. Познакомилась с чудесными ребятами из Чехословакии и ГДР». – «Как вы относитесь к детям?» – «Обожаю, люблю, мечтаю. Кстати, уверена, что у меня будет двойня». – «Кем хотите стать?» – «Одно время мечтала стать геологом, потом химиком по пластмассам. На 28-м году жизни сделала наконец-то выбор – буду журналистом по проблемам промышленности. Говорю, что буду, хотя экзамены в Дальневосточный институт предстоит сдавать лишь летом. Что ж, надеюсь на лучшее». – «Ваш взгляд на семью, брак?» – «Я лично против ранних браков. В молодом возрасте трудно по-настоящему оценить мужчину, да и свои чувства тоже. Скажу откровенно: надо, по-моему, до замужества „перебеситься“. От этого будущая семья будет только крепче».

Материал опубликован в Германии, Австрии, Польше

В последующие дни мне не раз приходилось видеть Валентину и в роли корректора в газете, и в роли депутата – на собраниях, во время рейдов по общежитиям, на поселковом воскреснике по уборке территории. Я не переставал удивляться ее колоссальной работоспособности, вездесущности, умению говорить с людьми. Казалось, что она успевала придти везде за каких-нибудь несколько минут до моего появления там. Иду я к строителям – встречаю в коридоре Валентину, беседующую с прорабом. Обсуждается вопрос ускорения темпов, на ходу решается проблема более качественного утепления окон. Бывший строитель, она как никто видит промахи в работе. Рассказывают, что как-то в сердцах, распекая нерадивого штукатура за недобросовестность, она взяла в руки мастерок и прямо в своей миниюбочке показала парню, как надо работать. Эффект был потрясающим (парень же не знал, что эта «фифа», как он ее окрестил, имеет на своем счету не один десяток домов).

Вечерами Валентину можно встретить в читальном зале поселковой библиотеки: депутат работает над собой. «Легко спрашивать хорошую работу. А люди зачастую совета ждут, доброго слова. Бывает, приходят ко мне на прием сантехники, объясняют мне что-нибудь или жалуются на неполадки кочегары из котельной, а я их не совсем понимаю. Ведь в каждом деле своя специфика. Да что греха таить, иногда кое-кто и пыль в глаза не прочь пустить. Такого на чистую воду выводить надо, а для этого самой необходимо во всем разобраться».

В поселке Валентину любят, но и побаиваются. Знают, если что задумала – добьется своего. И не посмотрит ни на ранг, ни на звание. По ходатайству комиссии, возглавляемой Валентиной, многие из обследованных семей эгвекинотцев получили новые квартиры (сама Валентина, кстати, живет в 10-метровой комнатке в коммуналке). «Я еще успею. Как-никак начальник, да и не построили еще дом по моему вкусу», – отшучивается она.

Казалось бы, что за дела у депутата поселка, население которого едва перевалило за 4 тысячи человек. Мелочи, на первый взгяд. Подсыпать улицы, оборудовать школьную площадку, осуществить контроль за строительством дома, высадить кустарник. Кстати, именно по инициативе Валиной комиссии было принято решение о посадке в Эгвекиноте 800 кустарников. Но одно дело сказать, а другое – осуществить замысел. Два года кустарники отказывались прививаться на вечной чукотской мерзлоте. Пришлось списываться со специалистами, получать новые черенки, менять технологию посадки. Первый опыт, наконец-то, удался – летом на центральной улице поселка зазеленели кустарники ростом чуть выше колена.

Эгвекинот – поселок молодой. Но он с уверенностью смотрит в будущее. Выстроена новая школа-интернат, открыта музыкальная школа на 90 человек, заложен новый банно-прачечный комбинат, где будут даже ванны с морской водой, на окраине города скоро вырастут свои Черемушки – пять 32-квартирных дома, планируется новая гостиница, ресторан. И всеми этими вопросами должен интересоваться депутат.

В следующий раз мы встретились с Валентиной на танцах. Она вихрем кружилась в вальсе. Потом оставила своего партнера, подскочила ко мне и увлекла в гущу танцующих.

– И как это вы все успеваете?

– Что «все?» – недоуменно спросила она.

– Да и работу, и депутатство, и танцы.

– Да, и спорт, и учебу, и любовь! – добавила она. – Хотеть надо. Надо, чтобы никакая работа не была в тягость. Тогда все успеешь.

…Вскоре я улетел в Магадан. Но у меня осталось много друзей в Эгвекиноте, с которыми я постоянно переписываюсь. От них я узнал, что Валентина успешно сдала экзамены в университет на факультет журналистики, стала литсотрудником газеты, что думает выходить замуж за картографа из ленинградской экспедиции. Тогда я почему-то испугался, что она бросит из-за него свою работу, расстанется с Чукоткой. Потом была телеграмма – приглашение на свадьбу и это странное восхождение на сопку.

Щит, поставленный на пересечении 180-го меридиана с Полярным кругом, – подарок ленинградских картографов – друзей жениха.

На сей раз я был недолго в Эгвекиноте. Дома ждали дела. Уезжая, спросил о планах молодых. «Будем жить, работать, как и раньше, только вдвоем. А что? Работы на Севере хватит на всех».

P. S. Через девять месяцев у Валентины родился сын. А год спустя он тяжело заболел, и требовалось срочно достать лекарство, которого не было ни в Анадыре, ни в Магадане, ни в Москве. Мои австрийские друзья достали его в Вене, московские коллеги передали с экипажем «Аэрофлота» в Магадан, а из Магадана на перекладных (тоже с летчиками) это редкое лекарство было доставлено в Эгвекинот, и жизнь малыша была спасена.

Рядом с Эгвекинотом находится небольшой поселок энергетиков – Озерный. Побывав там чисто случайно, проездом, удивился ухоженности поселка, его компактности, а когда поговорил с жителями, узнал об их начинаниях и проектах, решил написать материал.

На Чукотском полуострове, где Полярный круг пересекается со 180-м меридианом, находится небольшой поселок – Озерный. Настолько небольшой, что его даже нет на карте области. В нем живет 570 человек, в том числе 220 детей. Большинство взрослых работает на электростанции, которая обеспечивает электричеством весь район. Кроме того, Озерный ничем не отличается от других чукотских населенных пунктов. Здесь есть школа, клуб, магазин, госпиталь. А ведь Озерный популярен далеко за пределами округа. Об этом поселке говорят, обсуждая и анализируя совершенный там эксперимент.

Нет необходимости доказывать, что команда каждой компании – это не только производственная ячейка, но и социальная. Отсюда вывод, что производству не все равно, что происходит за его пределами. Это заявление стало краеугольным камнем всех интересных дел, которые принесли Озерному популярность. Первым делом, за решение которого здесь взялись, была организация отдыха жителей поселка.

«Не может быть плодотворной работы без хорошего отдыха», – об этом помнили руководители электростанции, местные социальные организации. Если человек, а это особенно чувствуется на полюсе, не может отдохнуть, нельзя ожидать от него хорошей работы. Хороший клуб, спортивные упражнения могут помочь человеку улучшить настроение. Но суровая чукотская погода не всегда позволяет заниматься на открытом воздухе. Поэтому руководство электростанции совместно с профсоюзом решили своими силами построить спортивный комплекс. Над проектом будущего комплекса работали в свободное время все: директор электростанции Гуревич, инженеры Павлов, Гутерман и Попов, комсомольцы и активисты. Предварительные подсчеты показали, что на строительство центра потребуется не менее 110 тысяч рублей. Дирекция и профсоюз, учитывая большое значение такой стройки на Севере, подключили всех работающих в поселке. Молодых специалистов в отделах отправляли на строительство, а их товарищам продлевали трудовой день для выполнения их заданий. Наконец настал момент, когда открылись двери сверкающего кафелем бассейна. Четыре дорожки по 25 метров, бассейн для детей, комната отдыха, медицинский пункт, душевые, раздевалки. На этаже комплекса располагался зал, где можно было заниматься легкой и тяжелой атлетикой, фехтованием, боксом, играть в волейбол, баскетбол, теннис. Вход в бассейн для взрослых пока что платный. Но это временное распоряжение, чтобы покрыть часть расходов, понесенных предприятием при строительстве. В перспективе посещение для всех жителей поселения будет бесплатным.

40 коров ежедневно давали около 600 литров молока

Также не имеет прямой связи с работой предприятия подсобное хозяйство, которое организовали члены общественной комиссии. Но тогда у людей на столе не было бы свежего молока и свежих овощей. Построенная в последние годы ферма, насчитывает в настоящее время более 4 тысяч птиц. Они дают более 700 яиц в день. Этого хватает жителям Озерного и детским учреждениям близлежащих поселков. На ферме есть и свиньи, и рогатый скот. От 40 коров доярки ежедневно получают около 600 литров молока. Правда, цена молока с учетом слабой собственной кормовой базы здесь выше, чем обычная. Однако в полярных условиях куда сложнее, а иногда и просто невозможно поставить свежее молоко, все же легче привезти сено и кормовые смеси – с этим следует согласиться. Вспомогательное хозяйство имеет обширные теплицы. Около двух тысяч квадратных метров отведено под огурцы, помидоры, картофель. Не забыли также о цветах, которые так редки на Чукотском полуострове.

С экономической точки зрения, вспомогательное хозяйство для электростанции – несомненно, убыточное предприятие. Но, в конце концов, все издержки окупаются, так как идут на улучшение условий жизни, здоровья и настроения жителей Севера, что впоследствии немедленно отражается на результатах их работы. Именно поэтому электростанция постоянно расширяет вспомогательное хозяйство, а заранее спланированные затраты покрываются сбережениями предприятия.

В маленьком поселении, где все друг друга знают, тон задают активисты-общественники. В местной библиотеке работают волонтеры, продажа билетов в кино осуществляется без кассира. На собрании жителей поселения было решено, к примеру, обходиться без милиционера, обеспечение порядка вверить жителям, и уже несколько лет на улицах вместо человека в милицейской форме можно увидеть молодых юношей и девушек с красной повязкой на рукаве. И, представьте себе, ни одного нарушения. Суд здесь вершит общественное презрение, исключение из коллектива, изгнание из поселения, что, как оказалось, является самым страшным наказанием.

То, что было сделано за Полярным кругом, в Озерном, было некой платформой для перехода на высший уровень – планирование общественного развития коллектива. Оно охватывает не только трудовую деятельность: в его рамках рассматриваются проблемы изменения условий жизни, работы, вопросы воспитания молодежи. Для исследования общественного мнения жителей была разработана анкета со всевозможными вопросами, начиная от сугубо профессиональных («какую часть вашего рабочего времени занимает творческая деятельность?», «довольны ли вы условиями труда?» «соответствует ли выполняемая вами работа вашей квалификации?» и т. д.) и заканчивая вопросами о семье («как вы считаете, изменится ли состав вашей семьи в ближайшие годы? На сколько человек?» и др.). Анализ анкет, расчеты и полученные выводы позволили точно определить, чем живет коллектив, наметить проект плана. В дальнейшем этот проект обсуждался на собрании местного комитета профсоюзов и после внесения изменений его утвердили на общем собрании работников электростанции.

Участие всего населения в составлении плана общественного развития имеет еще одну положительную сторону, так как включает самих людей в управление производством, решение культурных и жизненных вопросов, повышает роль общества и отдельно взятого работника.

Особое место в плане общественного развития занимает повышение уровня подготовки рабочих. И это неслучайно. Техника совершенствуется с каждым годом, что требует дальнейшего развития персонала. В настоящее время на станции учатся все (в разной форме). Для проведения занятий приглашаются специалисты, передовики и новаторы производства. Экзамены позволяют объективно решить проблему повышения категории того или иного работника. При этом принимается во внимание общий уровень образования рабочего (при электростанции была открыта вечерняя школа). Высококвалифицированных рабочих и передовиков отправляют на учебу в техникум или в высшее учебное заведение за счет предприятия. Таким образом, план общественного развития не только способствует стиранию границ между умственным и физическим трудом, но и уменьшает текучесть кадров. В плане предусмотрено повышение квалификации рабочих в среднем до четвертой категории. Соответственно возрастает и зарплата. Кроме того, энергетики получают множество преимуществ от социальных фондов предприятия. Например, на содержание детского сада предприятие ежегодно выделяет 58 тысяч рублей, родители же платят только 11 тысяч. Иными словами, на каждого ребенка, посещающего детский сад, предприятие тратит 327 рублей в год.

Учитывая, что в 1972 году население Озерного увеличится приблизительно до 645 человек и количество детей возрастет, общественный план развития предусматривает увеличение мест в детском саду в полтора раза. Соответственно, увеличится материальное обеспечение предприятием содержания детей энергетиков.

Кто хоть раз путешествовал в полярную метель, когда ничего не видно буквально в трех шагах, тот поймет гордость жителей Озерного их подземным переходом, в шутку прозванным «чукотским метро». По тоннелю длиной 600 метров, построенному из железобетонных блоков, можно добраться из центра поселка прямо на территорию электростанции и спортивного комплекса. В настоящее время подходит к концу модернизация тоннеля, и вскоре жители поселка смогут спускаться в метро прямо из своих домов. Подземный лабиринт приведет их в клуб, школу или в гости к близкому или дальнему знакомому.

Материал опубликован в Герма- нии, Австрии, Польше

То, чем занимаются энергетики маленького полярного поселения Озерное, наглядно демонстрирует принцип социалистического управления экономикой, с присущим ему размахом и одновременно экономией, строгим учетом и одновременно гибкостью.

P. S. Этот материал был подготовлен почти 50 лет тому назад. Интересно, что стало с этим поселком в наши дни? Исполнились ли мечты озернинцев?

Что греха таить – все мы, журналисты, охочи до сенсаций. Вот, на сегодняшний день, например, чукча-летчик или чукча-геолог – сенсация или нет? Скорее всего – нет. А еврей пастух-оленевод – это сенсация или нет? Скорее всего, тоже не сенсация, ибо я знал одного известного магаданского поэта, который целый сезон проработал пастухом. Но скорее всего ему это нужно было для сбора эмоций для своих будущих стихов. Я говорю о Михаиле Эдидовиче. Сам он, комментируя этот эпизод из своей жизни, сказал с улыбочкой: «А что тут такого – Иисус Христос тоже был пастухом». Я хочу рассказать о человеке, который сознательно выбрал и полюбил эту профессию, сжился с ней так, как будто он родился в тундре и с молоком матери впитал любовь к этой земле и этой исконно северной профессии.

Неслучайно эти два странных слова соединены знаком равенства. Оба эти слова означают одну и ту же профессию – пастух. Говив – по-армянски, а рыюльын – по-чукотски.

Один человек – 30-летний пастух чукотского совхоза «Турваургин» («Новая жизнь») армянин Нерсес Восканян сумел сохранить в своем сердце любовь к родному Кавказу и в то же время всю душу свою отдать холодному и мрачному Заполярью Чукотки.

Это были яркие и запоминающиеся встречи. Первый раз в тундре. Мы шли на мощных трехосных «Уральцах» по зимнику из Зеленого Мыса за 300 км в заполярный поселок Билибино. Мороз где-то под 60, из-за тумана уже неделю как закрыт билибинский аэродром. Оставался единственный путь – на машине. Унылая полярная ночь наводила тоску, клонила ко сну. По обе стороны дороги в темную пустоту уходила тундра. Ни деревца, ни кустика. Кругом ни единой живой души. Снежная пустыня. Вдруг, метрах в ста от дороги сверкнуло пламя. Мираж? Нет, у обочины два человека в меховой одежде оленеводов кипятили чай. Мы остановились. Неподалеку от трассы мирно паслись олени. Дружелюбные чукотские лайки бросились нам навстречу, пытаясь положить лапы на плечи и лизнуть в лицо. Мы подсели к костру, разговорились. Один из пастухов был чукча, национальность второго угадать было трудно. Из-под мехового малахая смотрели красивые карие глаза. Правильные черты лица, смуглая кожа и борода излучали какое-то непонятное притяжение. Он говорил мало, больше слушал и жадно ловил последние новости, подливая чай. И все же по отдельным фразам, брошенным им как бы невзначай, я сразу угадал, что он с Кавказа. У кавказцев свой, особенный акцент.

Крепкий и ароматный, по-чукотски заваренный чай, все равно что хорошее вино – располагает к откровенному разговору, сближает людей. Я не выдержал и спросил: «Откуда сам-то? С Кавказа, небось?»

Нерсес Восканян родился в Грузии, в поселке Боржоми, что славится своими целебными водами на весь мир. В крестьянской семье он рано приучился к труду. Пахал землю на быках, ухаживал за огромным садом, уходил высоко в горы с отарами овец. Красиво на Кавказе в горах. Но не век же сидеть дома с матерью и сестренкой. После окончания восьмилетки поехал Нерсес в профессионально-техническое училище и приобрел там специальность слесаря по сельхозмашинам. А тут и годы идти в армию подошли. Не пришлось ему поработать по специальности.

Быстро пролетели годы службы в Прибалтике. Много новых друзей появилось у него в Таллине, Риге, Вильнюсе. Товарищи по службе рассказывали о своих родных краях, звали к себе. Одни нахваливали богатства Урала, другие сманивали на Украину, третьи предлагали поехать на Дальний Восток. Незаметно в душе Нерсеса поселилось желание посмотреть мир, попробовать свои силы, поискать своего счастья. И когда в 1961 году после окончания службы в армии потребовались добровольцы на стройки Дальнего Востока, комсомолец Восканян был одним из тех, кто поехал в Благовещенск, на Амур. Так крестьянский сын стал строителем. Он был хорошим строителем, и поэтому неслучайно среди комсомольцев, получивших путевки на строительство первой в мире заполярной атомной электростанции в чукотском поселке Билибино, было названо его имя. Пароход увозил его в легендарный порт Нагаево, в далекий и незнакомый город Магадан. Оттуда краснокрылый Ил-14 доставил его на Чукотку. Да, это был не Кавказ. И даже не Дальний Восток. Ни кустика кругом, морозы под 60, солнце даже не поднималось над горизонтом. Полярная ночь. Трудно южному человеку без солнца, трудно без тепла. И все ребята просто диву давались, как мог Север так легко принять этого армянина с далекого юга. В мороз Нерсес ходил грудь нараспашку, пел во всю глотку песни, когда другие кутали носы. Он был душой коллектива – этот красивый парень из грузинского села Боржоми.

До строительства основных объектов атомной станции было еще далеко. Негде было жить, и весь строительный отряд был брошен на возведение жилых зданий. Ну, что ж, ему не привыкать – ведь он четыре года строил дома на Амуре. Только вот досада – при морозах ниже 51 все наружные строительные работы прекращались: актированные дни, вынужденное бездействие со средней зарплатой. Нерсес злился и переживал, как только могут злиться и переживать южные, темпераментные люди. Его добрые глаза наливались злобой: «Тунеядец я! За что деньги получаю? Кому спасибо говорить? Морозу, а?» И вдруг призыв обкома комсомола: в тундре нужны оленеводы! Тундра, бескрайние просторы белого безмолвия, один на один со стихией и никаких тебе актированных дней! Это для него!

В райкоме комсомола экспансивного армянина встретили довольно холодно. «Взять в пастухи пока не можем. Жди. Понадобишься – позовем. Да и зачем тебе в пастухи? Ты же строитель, а они нам тоже нужны. А потом, если начистоту, ты же с юга, а тут люди сильные нужны…» От райкома комсомола до райкома партии всего несколько шагов. Первый секретарь райкома партии, молодой белобрысый парень, с улыбкой смотрел на влетевшего в кабинет Нерсеса. «Не берут! Слабак я, да? А у меня первый разряд по боксу. А я в эти морозу раздетый хожу! Слабак я, да?» Его разъяренные глаза шарили по кабинету в надежде найти что-нибудь такое, на чем бы он смог доказать свою силу. Но, кроме хрупких канцелярских стульев и письменного стола, за которым сидел улыбающийся секретарь, ничего больше не было. Добрая улыбка первого секретаря успокоила Нерсеса. Он как-то неловко улыбнулся. «Я смогу. Поверьте». А секретарь давно уже приглядывался к этому парню, много слышал о нем и без того знает, на что способен этот темпераментный южанин. За свою жизнь на Севере секретарь уже насмотрелся на таких вот горячих, запальчивых, ищущих. Такие проходят сквозь все и доказывают свою правоту.

«Хорошо, – сказал секретарь. – Поедешь в «Турваургин». Посмотрим, на что ты способен. Но смотри…» И он крепко пожал жилистую руку Нерсеса…

Не хлебом-солью встретили Восканяна в совхозе. Сказали: «Нужны строители. Пойдешь покамест на лесопилку». Белки глаз Нерсеса злобно блеснули: «Я пойду в пастухи». Чудак этот армянин. В пастухи. Не каждый чукча сможет быть пастухом. За всю практику совхоза только один русский смог стать сносным «рыюльыном», а тут, можно сказать, южная кровь… Но Нерсес был упрям, как сто быков в плохую погоду. И его послали в десятую бригаду.

Было бы неправдой говорить, что он сразу стал классным пастухом, что все давалось ему легко. Было так тяжело временами, что легче было бы все бросить и пешком уйти в поселок. Но он, гордый сын гордого народа, дал себе слово, и не сдержать его – значит потерять уважение к самому себе. Нерсес постигал, казалось бы, бесхитростную науку пастуха исподволь, осторожно. Много наблюдал, расспрашивал, делал какие-то записи в блокноте. Он присматривался к старым чукчам-оленеводам, пытаясь осмыслить каждое их движение, манеры. Он много слушал и мало говорил. Он даже не знал пока языка.

Прошло девять месяцев, как армянин Восканян уже работал пастухом. Чукчи привыкли к этому доброму и безотказному парню. Они видели его в деле – в пургу, в период отела, самую ответственную пору в оленеводстве, когда пастухи сутками не смыкают глаз. Он оказался своим парнем, этот армянин, на которого можно было положиться. На Севере такое признание многого стоит.

Вскоре пришли и первые успехи. В 1967 году бригада, в которой работал Нерсес, завоевала в совхозе первое место. Основные показатели оленеводства – сохранность молодняка и взрослого поголовья – были выполнены блестяще. Не всякий даже северянин может понять, что значит сохранить молодняк, что значит пастух в тундре. В представлении многих пастух-оленевод только и делает, что объезжает стада, набрасывает на рога оленей чаат. А профессия оленевода – это сложная профессия, требующая от человека крепких и сильных ног, здорового сердца, мужества, стойкости и любви к животным. Основным средством передвижения пастуха в заполярной тундре все еще остаются его собственные ноги. И не дай бог, если у тебя разбредутся олени – избегаешься так, что белый свет с овечий хвостик покажется.

Пастухов иногда называют рыцарями тундры. Очень меткое сравнение. Человек, оснащенный всего-навсего ярангой из шкур, карабином и «Спидолой» (радиостанции, как правило, быстро выходят из строя из-за неумелого обращения в сложных климатических условиях Заполярья), бросает вызов необузданным силам природы. За сотни километров вокруг ни души, которая могла придти тебе на помощь. Кругом снежная круговерть, не видно ни зги, а ты должен выходить из натопленной яранги, чтобы сменить товарища. В такую погоду нужен особый глаз да глаз за оленями. В сильную пургу оленя надо гнать против ветра: поддастся олень воле ветра – уйдет и не догонишь его. Вместе с напарником и верным помощником – оленегонной лайкой – бегает Нерсес по краю стада, пытаясь держать его в куче. Иногда, бывает, медведь забредет… Тут уж вся надежда только на меткий глаз.

Часто, лежа в ясную погоду в одежде из оленьих шкур прямо на снегу, он смотрит в черное небо и вспоминает свою родину. Звезды… Они здесь такие же, как на Кавказе. Нерсес закрывает глаза, и перед глазами встает родной поселок, бурная река, утопающий в зелени приветливый сад, отары овец, которые гонял высоко в горы. Что-то мягкое и теплое прикасается к небритой щеке Нерсеса. Он открывает глаза. Молодой теленок смотрит за своего хозяина большими доверчивыми глазами. Нерсес улыбается, глядя на него, вспоминает бессонные ночи последнего отела. Пастух, что акушерка. Не заметит вовремя появившегося теленка, не поднимет – замерзнуть может молодняк, а выживет, так болеть будет. Особенно много работы, когда отел в плохую погоду идет. У людей это называется «трудные роды». Тут того и смотри, чтобы важенка не закопытила теленка снегом, чтобы не задавили его взрослые олени. А то и кормить из соски надо. Иногда вся яранга набита телятами так, что и самому приткнуться негде.

Многое надо знать и уметь пастуху-оленеводу. Правильно выбрать маршрут, не гонять маточное стадо по тундре – телята слабые, погибнуть могут, и гнать стадо насильно тоже нельзя, потому что испуганные олени могут поранить молодняк, а это наверняка смерть: шкура-то у телят тонкая. Летом, когда в тундре много овода и гнуса, на плечи пастухов ложится задача обработки стада противооводным средством. Случается, что вспыхивают самые разнообразные болезни и пастух выполняет обязанности ветврача. Если что в стаде случится, то врач, конечно, прилетит. Но первую помощь животным должен оказать пастух. А для этого надо многое знать, учиться. На одних приметах да преданиях стариков далеко не уедешь – это Нерсес уяснил уже давно. Все чаще берет он в руки учебники по зоологии и ботанике, привозит из поселка всякие брошюры. Переводит и рассказывает чукчам, о чем умные люди пишут. Первое время недоверчиво относились пастухи к Нерсесу, а потом поняли – прав он и часто стали прислушиваться.

Весной 1965 года пришел армянский парень в тундру и доказал, что коренная профессия чукчей – пастух-оленевод – по плечу и представителям других национальностей. И не только доказал на своем примере. Сейчас бригада известного оленевода Айметгыргина, в которой работает Нерсес, стала «интернациональной». Помимо него, в бригаде появились русские и молдаване. И Нерсес на правах старожила тундры передает им свой опыт.

Последний раз я встретил Нерсеса в Билибинском райкоме партии, куда он пришел на прием. Пришел пешком, прямо из тундры в своей рабочей меховой одежде. «Ругаться пришел. Понимаешь? В бригаде сейчас свыше 2 тысяч оленей, около 270 оленей на пастуха получается. Очень трудный сезон был. Болезни победили, пастбища хорошие нашли, молодняк еле выходили, на ноги вставать начали… а ему(он назвал чукотскую фамилию), видите ли, выпить надо. А пить у нас нет. И понимаешь: пошел на дорогу (перегоняли мы стада неподалеку) и выменял оленя у водителя на бутылку. Я говорю: «Уходи из бригады! Уходи из пастухов! Ты злой и плохой человек, ты не любишь животных, если можешь выменять оленя на водку!» Как он мог пойти на это? Он же сам ночами не спал, когда мы стадо спасали, он же знает цену каждому оленю. А он мне говорит: «Я чукча, я хозяин тундры. Вот я и пришел в себя». Если он хозяин тундры, то кто я? Я родился на Кавказе, но тундра – это и мой дом! Пусть решат – кто прав!»

Я смотрел в полные печали глаза Нерсеса, смотрел на его натруженные руки пастуха. Почему-то я пытался представить его себе без бороды и без чукотской национальной одежды и не смог.

Есть два слова для понятия «пастух» – армянское «говив» и чукотское «рыюльын».

Армянин Нерсес Восканян – реюльын.

В марте 1971 вместе с корреспондентом «Магаданского комсомольца» Леной Болдыревой я отправился в бухту Провидения – она по своим, молодежным делам, рассказывать о жизни местного комсомола, а я по своим – о строительстве домов нового типа (с лучевым отоплением), которые испытывались на Севере. В гостинице мест, как обычно, не оказалось, и нас разместили в 3-комнатной квартире (две изолированные и одна проходная). Не успели мы еще как следует распаковать свои вещи, как раздался звонок. В дверях стоял уже знакомый нам инструктор райкома партии, который за час до этого устроил нас сюда. «Вам придется освободить квартиру – приехал Ростропович!» К моему стыду я не знал такую фамилию. «Ну и что? Я собкор Агентства печати „Новости“, а Болдырева – корреспондент „Магаданского комсомольца“. И при чем тут какой-то Ростропович…» – «А в чем тут дело?» – раздался картавый голос из-за спина работника райкома партии. Средних лет мужчина в очках протиснулся вперед и зашел в квартиру. – «Да вот, выселяют нас. Говорят, Ростропович прилетел». Очкарик прошелся по квартире. «А зачем же выселять-то? Я могу поселиться вот в этой комнате с видом на бухту. Девушка займет дальнюю комнатку, ну а вы с моим аккомпаниатором можете разместиться в проходной. Согласны?» Я пожал плечами и кивнул. «Слава», – сказал он и протянул мне руку.

«Слушай, Федя, ты тут все знаешь – сгоняй в магазин, возьми водочки и закусить». С этими словами он достал «четвертной» (25 рублей) и продолжил, уже обращаясь к Лене: «Леночка, мне бы пуговку на рубашке пришить».

Уже через двадцать минут мы сидели на кухне – пили водочку и закусывали пельменями. Все наше застолье сопровождалось хохотом – Слава травил анекдоты. На следующий день, на правах старожила, я знакомил его с достопримечательностями поселка. А вечером в клубе было его выступление. Я никогда не снимаю с вспышкой и поэтому пришлось фотографировать с максимально допустимой выдержкой «с руки» –1/10 секунды. Снимок получился слегка смазанным, но зато какая экспрессия!

Выступление Мстислава Ростроповича в клубе поселка Провидения, 1971 г.

Вечером застолье продолжилось. Я спросил Славу, что привело столь известного музыканта на Север (к тому времени меня уже просветили, кто такой Мстислав Леопольдович Ростропович). «Понимаешь, Федя, я сейчас, мягко выражаясь, в немилости у властей. Вот решил поближе познакомиться с родной страной. А на Запад я еще успею». Наутро по моей рекомендации Слава отправился на вездеходе в столицу эскимосов – поселок Сиреники. В легком фетровом беретике ехать на берег Ледовитого океана было бы неосмотрительно, и я одолжил Славе мою собачью шапку. Так она вошла в историю. Там Слава выступил на берегу лагуны у подножья скалы, и я очень сожалел, что не поехал с ним туда. «Федя, ты не представляешь, как они слушали! Как тонко они понимают музыку! По-своему! А какая там акустика!»

Поселок Сиреники

Затем мы стали обсуждать его дальнейший маршрут. Забравшись так далеко на Север и не побывать в Уэлене? Непростительно. Я созвонился с Уэленом и сказал, чтобы ждали. Погранцы дали вертолет. Перед отлетом Славы в Уэлен я попросил дать телеграмму в Магадан о его поездке к косторезам. Каково же было удивление моей жены в Магадане, когда утром ей принесли срочную телеграмму: «Долетел благополучно. Целую. Ваш Ростропович». Эта телеграмма хранится у нас по сей день. А Слава не просто с огромным успехом выступил в Уэлене – за одну ночь, которую он провел в поселке, прежде чем вылететь через Лаврентия – Провидения в Магадан, местные косторезы сделали ему уникальный подарок – 10-сантиметрового пеликена из моржового бивня с виолончелью в руках.

Следующий раз мы встретились с ним… 35 лет спустя в Вене. По местному телевидению в «Новостях» сообщалось о выступлении маэстро Ростроповича в качестве дирижера в Венской опере. В дирекции театра мне отказались назвать его гостиницу и номер телефона, но сказали, что около 6 вечера он обычно приходит в театр и его можно поймать у служебного входа. Я был там намного раньше. Он появился как-то неожиданно и легким шагом зашагал к служебному входу. «Маэстро Ростропович! – окликнул я его. – Здравствуйте!» Он поздоровался и внимательно посмотрел на меня. «Мы с вами знакомы?!» – «Вспоминайте!» – «Очень знакомое лицо». Я не выдержал: «А бухту Провидения…» Я не успел закончить фразу. «Фееедя!» – «Слава!» Мы расцеловались. Затем мы частенько перезванивались, но так больше и не встретились.

Середина 1971 года. Я только что вернулся из Ягодного. До этого на «газике» с Фриштером ездил из Дебина в Синегорье – снимал геодезистов на створе Колымской ГЭС, бурение шурфов, взрывы. Оттуда вертолетчики забросили нас (корреспондента «Магаданского комсомольца» Леночку Болдыреву и меня «по дороге домой») на озеро Джека Лондона – хотел проститься с этим замечательным местом, вспомнить дни, проведенные здесь с Петером Демантом.

Небо стало затягиваться, погода портилась неожиданно, как это обычно бывает на Колыме. В ближайшие дни предсказывали проливные дожди, которые грозили размыть небольшие речушки и ручьи, и о машине для отправки нас в Ягодное и речи быть не могло. А у меня через неделю был уже билет в Москву. Недолго раздумывая, решили идти пешком – ночи-то белые. Лена – турист со стажем, отец ее, мастер спорта по туризму – с малолетства приучил к походам. Кроме аппаратуры килограммов на 8 и небольшого рюкзачка да мелкашки, больше у меня ничего было. Правда, ребята с метеостанции дали нам еще мешочек вяленого хариуса, еды и чая в термосе. Но это все легло на Ленины плечи. И мы пошли. Шли легко, с песнями, хотя до Колымской трассы было почти полсотни километров. Дорога была ровная из укатанной машинами крупной гальки. Иногда встречались ручьи, которые мы проходили вброд, не разуваясь. Километров через пять обувь вместе в носками высыхала. Где-то на полпути встретили геологов. Решили отдохнуть, и тут один из бородачей заметил: «Только вы не присаживайтесь – отдыхайте стоя, а то потом идти не сможете». Странно, сколько прошел по тайге и тундре за четыре года, а такое услышал впервые.

К утру мы уже вышли на трассу. И тут Лена рухнула в кювет: «Все, больше не могу!» С этими словами она сняла кеды – вся подошва ее ног была сплошная кровяная рана. Я-то шел в сапогах, а она хоть и по укатанной, но все же гальке в кедах. Шла и ни слова о том, что ей больно, что ноги стерты… Подъехавшая попутка погрузила нас в кузов, и через полчаса мы уже были у Петера Деманта. Он обработал раны, сделал отвар из ромашки и приложил его к подошвам. Через день мы уже ехали в Магадан.

Эдурд Гунченко, пожалуй, один из первых, с кем я познакомился в Магадане. Причем познакомился в краеведческом музее, куда часто наведывался, чтобы лучше узнать этот край. Худощавый, очень общительный молодой человек, до безумства влюбленный в этот суровый край и знающий его от и до. Он мне сразу понравился, мы быстро нашли общий язык. Именно через него я позднее вышел на Мифтахутдинова. А тут я сразу же, как говорится, «не отходя от кассы», заказал ему материал о розовой чайке. Эдик работал в СВКНИИ, занимался историей. Уже позже я узнал историю его семьи, о которой рассказал в очерке «„Маджини“ на Чукотке». Эдик был очень трогательным, ранимым и высокопорядочным человеком. Поэтому когда я узнал, что против него заводят уголовное дело по статье «антисоветская деятельность», меня эта новость почти не удивила. Через своих друзей в КГБ узнал, что же ему инкриминируют.

Прощание с Гунченко на 56-м км. 1969 г.

Мне популярно объяснили, что Гунченко создал подпольную организацию, целью которой было ни много ни мало – «восстановление ленинских норм партийной жизни» (?!). Не свержение советской власти, не государственный переворот, всего-навсего восстановление норм, которые, по его убеждению, были нарушены. То есть тех норм, которые его отца, украинского хлопца, привели в 30-е годы в этот богом забытый край. Я вспомнил мое заявление о вступлении в партию… Если бы у меня в то время не было такого покровителя в лице Бородина – меня могла бы ждать такая же участь. Но оказалось, что у Эдуарда Гунченко был свой «Бородин» в Магадане в лице бывшего начальника КГБ Михаила Ивановича Комарова, которому я в свое время передал привет от Нормана Бородина. Я тогда еще не знал, что связывает этих двух людей, и лишь много позже понял. Тогда в семидесятых именно он на требование первого секретаря обкома КПСС Шайдурова дать Гунченко 10 лет, чтоб другим неповадно было, ответил. «Я санкции на арест Гунченко и на подобный приговор не дам, а без моей санкции и дела не будет. Во-первых, я не вижу состава преступления в его действиях. А во-вторых, я не знаю ни одного случая, чтобы кто-то полюбил советскую власть из-за колючей проволоки. И вообще, по совести говоря, этот парень больше коммунист, чем многие из нас…» Дело было развалено, Эдика восстановили на работе, правда, из партии исключили.

Уже позднее в Москве, когда появился интернет, я узнал некоторые подробности из биографии Михаила Ивановича Комарова. Уверен, немногие из вас знают об операции «Березино», которая была блестяще проведена с августа 1944 по май 1945 года на территории Белоруссии. На уже освобожденной территории Белоруссии была создана глубоко законспирированная так называемая немецкая воинская часть численностью якобы более 2 тысяч человек. В состав группы входили и в прошлом действующие офицеры, и радисты вермахта, которых удалось завербовать для столь сложной двойной игры. Берлин клюнул, и началась игра. Советская сторона под видом действующей в тылу советских войск немецкой группы докладывала о своих успехах, требовала поддержки в виде оружия, продовольствия и живой силы. За время проведения этой блестящей операции немцы совершили в район так называемых боевых действий из «окруженной, но не прекратившей сопротивления группы» 39 вылетов, в результате которых были выброшены 22 разведчика (их успешно обезвредили), 13 радиостанций, свыше 50 мест груза с вооружением, боеприпасами, продовольствием и медикаментами. Кроме того было сброшено около 2 миллионов рублей советских денег для подпольной работы. Берлин высоко оценил действия группы и сбросил им даже награды за службу – железные кресты.

Никто даже из самых близких сослуживцев Комарова не знал об этой странице в биографии их начальника. И только в 1967 году, когда полковнику М. И. Комарову за проведение сложной операции по дезинформации противника был вручен орден Боевого Красного Знамени, когда сочли возможным рассекретить операцию «Березино», мы узнали, кто все эти годы был рядом с нами.

И кто спас Эдуарда Гунченко от лагеря.

За три дня до моего отъезда из Магадана у меня появился гость…

Все звали его Нолик, хотя полное его имя было Арнольд – Арнольд Еременко.

Он поступил вместе с нами на английское отделение переводческого факультета. Нас не избегал, но и ни с кем не дружил… Просто у него были другие друзья, вне института. Судя по тому, как он одевался и держался, друзья были влиятельными. Во всяком случае, мы так думали. Иногда, как бы вскользь, проскакивало, что он, дескать, то ли сын, то ли племянник самого генерала Еременко. Мы были слишком молоды и наивны, чтобы этим интересоваться. Учеба давалась ему легко, и у преподавателей он ходил в любимчиках. И вдруг его отчислили.

Оказалось, что его новые друзья, пользуясь хорошим знанием английского Нолика, втянули его в группу фарцовщиков – людей, промышлявших скупкой у иностранцев модной одежды (в первую очередь, джинсов) и продажей ее по спекулятивной цене. За подобную деятельность, правда, не сажали, но и не поощряли. На первый раз Нолик отделался простым исключением из института с правом восстановления при наличии положительной характеристики.

Оказалось, что Арнольд родился, вырос и окончил школу в Магадане, куда его родители, комсомольцы 30-х годов, приехали на работу по набору. Прокантовавшись в Магадане год, он вернулся в Москву с положительной характеристикой и был восстановлен в институте. Сразу же после восстановления был отправлен на работу в колхоз, где попал в мою бригаду. Если его посылали по росе на косьбу, то он ложился где-нибудь в сторонке и спал. Потом приходил домой и ложился вместе с косарями досыпать. Коллективу это не понравилось, и его отрядили чистить силосные ямы. Отработавшие свой срок силосные ямы сродни огромным туалетам. Сама процедура чистки была отработана до минимума – один стоял в высоких резиновых сапогах по колено в вонючей жиже в яме и наполнял ведро, а напарник наверху принимал груз и выливал в огромную емкость, которую потом отвозили на поля. Мне как старшему в бригаде, чтобы не обижать других, пришлось добровольно пойти к Нолику в напарники, и мы поочередно менялись местами. Время от времени к Нолику наведывались друзья из Москвы – привозили иностранные сигареты, всякие вкусности, которыми он щедро делился. И даже когда ему принесли пару билетов на выступление польского ансамбля «Голубые гитары», он взял кого-то из нашей бригады с собой.

В общем, Арнольда восстановили в институте, но проучился он не долго. Вскоре его арестовали. Теперь он попался по-крупному – валютные операции в особо крупных размерах, что по тогдашним законам каралось сроком до 15 лет! Процесс, известный больше как «процесс Рокотова – Файбишенко», был, пожалуй самым нашумевшим и показательным в конце 50-х. Тройке Рокотов – Файбишенко и Еременко грозил срок в 15 лет. Но тут произошло нечто непредвиденное – Хрущев самолично, задним числом ввел смертную казнь за подобные преступления, и Арнольду присудили «вышку». Но ему повезло, если так можно выразиться, – в Крыму, спасая пионеров во время шторма, погиб его старший брат, и судебная коллегия сочла возможным не лишать заслуженных родителей двух сыновей сразу. Ему заменили высшую меру на 15 лет лагеря с отбыванием по месту жительства родителей, то есть в Магаданской области.

И вот, когда я прибыл в Магадан, то первым делом разыскал родителей Нолика. Очень милые, уже пожилые (по моим тогдашним понятиям) люди встретили меня как родного. Рассказали, что сидит он в лагере на Талой и что осталось ему до освобождения всего четыре с небольшим года. Я был бы последней свиньей, если бы не навестил его. Собкор Агентства печати «Новости» был в то время в Магадане далеко не последним человеком, и мне не стоило больших трудов получить у начальника лагеря разрешение не просто на свидание, но прохода прямо в зону, к месту работы Нолика (правда, без фотоаппарата). Пройдя через огромный деревообрабатывающий цех, я оказался перед дверью с табличкой «Лаборатория», за которой, как мне сказал сопровождавший меня охранник, и находился заключенный Еременко – заведующий лабораторией. Я открыл дверь и зашел. «Привет, Нолик!» За столом сидел повзрослевший, слегка пополневший с коротким ежиком седых волос Арнольд. Он меня сразу узнал. «Федька! Ты как сюда попал?» – «Да уж не как ты!» – парировал я. На этом любезности закончились. Мы обнялись. «Чай будешь? А может, выпьем за встречу?» Я оторопел – на зоне и выпить… Он поймал мой недоуменный взгляд: «Да ты не трусь. Были бы деньги, а достать можно что угодно». Остановились на чае, пачками которого был забит весь лабораторный холодильник. Разговор у нас был долгий и откровенный. Он все понимал. И что посадили его за дело – дурак был. И что пришлось пройти весь путь от простого доходяги до преподавателя английского на зоне (практически все заключенные за время отсидки заканчивают школу, а многие даже поступают в заочные вузы). Сам Арнольд через год заканчивал Дальневосточный институт культуры и собирался остаться в Магадане и преподавать язык в родной школе.

Меня никто не торопил, и я пробыл у него в лаборатории до конца дня. Он расспрашивал меня о ребятах по институту, вспоминал колхоз. Он ни на что не жаловался и строил планы на будущее – обзавестись семьей, родить сына… Потом он показал мне производство. Мы шли мимо станков, и он всем говорил: «А это мой друг из Москвы, он корреспондент АПН. Может, и о нас что-нибудь хорошее напишет». Я видел, что мой визит его всколыхнул, его глаза горели, как у маленького мальчишки, которому подарили желанную игрушку.

Больше я его не посещал. Но за пару дней до моего отъезда из Магадана в Москву, ко мне в квартиру-корпункт позвонили в дверь. Я открыл – на пороге стоял Нолик. Он только что освободился и, не заходя домой, пришел ко мне. Какой-то внутренний голос подсказал ему, что я скоро уеду. Если сказать, что встреча была радостной, значит ничего не сказать. Мы никогда не были друзьями, у нас не было общих интересов и знал-то я его, в общем, только по колхозу. «Федя, ты не представляешь, как много ты для меня сделал. Ведь ты был одним из немногих, кто не отвернулся от меня. Я думаю, что, если бы в Москве узнали о твоем посещении меня на зоне, тебе бы не поздоровилось». Глаза его заблестели – на сей раз не от радости встречи, а от слез.

С тех пор я его больше не видел. Друзья из Магадана рассказали, что он действительно преподавал в школе, что у него родился сын. Я попросил навести справки о нем, хотел написать ему, но недавно мне сообщили, что он умер…

11-летняя Леночка, старшая дочь преподавателя истории партии Всесоюзного юридического заочного института в Магадане (ВЮЗИ) Владимира Куркова никак не хотела просыпаться и собираться в школу, и тогда мама Галя пошла на хитрость – она растормошила дочурку и громко заявила: «Наш папа вчера вечером обыграл Бориса Спасского, чемпиона мира по шахматам!» Сон как рукой смахнуло. «И что, наш папа теперь чемпион мира?»

Это случилось в первой половине мая 1971 года, когда я собирался к директору «Колымагэсстроя» Юрию Фриштеру, чтобы с ним отправиться на створ будущей Колымской ГЭС и подготовить материал о предстоящей всесоюзной стройке.

Поездку к Фриштеру пришлось на пару дней отложить, ибо в Магадан решил заскочить на денек совершавший запланированную поездку по Сибири и Дальнему Востоку действующий чемпион мира по шахматам Борис Спасский (Б. В. Спасский – 10-й чемпион мира по шахматам (1969–1972). – Ред.). Он согласился во Дворце профсоюзов (Ныне – МЦК (муниципальный центр культуры). – Ред.) дать сеанс одновременной игры на 25 досках. Претендентов было хоть отбавляй, но досок лишь 25. Я не знаю, как отбирались кандидаты, но среди счастливчиков оказался и Владимир Курков, преподаватель истории КПСС в ВЮЗИ, где немецкий язык преподавала моя жена Тамара, так что с Володей я был знаком лично. Я не большой знаток и любитель шахмат, но пропустить такое событие, естественно, не мог. Зарядил свою «Лейку» и пошел выбирать удачные точки съемки. Одна была на балконе, откуда был виден зал с выставленными буквой «П» столами с досками, а вторая точка, естественно, рядом с Курковым, из-за которого я вообще-то и пришел и за которого болел. Пока, прохаживаясь перед досками, чемпион мира сделал, по всей вероятности, знаменитый по «Золотому теленку» ход Е2 – Е4, я успел сфотографировать общий план этого сеанса одновременной игры. Довольно быстро один за другим признавали свое поражения неудачники. Участников оставалось все меньше, и среди них мелькала лысина Владимира. Почему-то именно у его доски Спасский задерживался дольше, чем у других. Через некоторое время Борис Спасский уже играл с Курковым один на один. Напряжение нарастало с каждым ходом. И вдруг… чемпион мира опрокидывает своего короля и протягивает Куркову руку: «Поздравляю». Что творилось зале! Но мне некогда было ликовать вместе со всеми – я побежал проявлять пленку, чтобы успеть до отлета Спасского в Москву отпечатать пару снимков – один ему на память, а второй Куркову с автографом побежденного чемпиона мира.

Поединок Бориса Спасского с Владимиром Курковым. 11 мая 1971 г.

Я успел, и Володя получил в тот же день фотографию, на которой Борис Спасский написал: «Владимиру Куркову, победителю моему, с наилучшими пожеланиями. Б. Спасский. 11.05.71».

Следует заметить, что это было единственным поражением Спасского за все его турне за Уралом нашей Родины.

Был, правда, досадный осадок от победы: пока Спасский беседовал с Курковым и поздравлял его с победой, кто-то из болельщиков прихватил на память запись ходов поединка Спасский – Курков.

Сам Курков к своей победе отнесся спокойно – это была уже не первая встреча с чемпионом мира – ему, бывшему еще студентом ленинградского университета, уже приходилось встречаться за шахматной доской с прославленным гроссмейстером, и уже тогда он ему не проиграл.

Автограф Бориса Спасского Владимиру Куркову

У этой истории есть своеобразное продолжение. В начале 2000-х мой коллега и друг Николай Рахманов и я работали над календарем «Российские художники Франции». Остановились мы у нашего земляка, бывшего москвича, а теперь парижского художника Виталия Стацинского. Хоть наши эмигранты и покидают свою Родину, но, как правило, поддерживают тесные связи со своими бывшими соотечественниками. В один из прекрасных летних вечеров, когда мы с Рахмановым, прилично уставшие, вернулись со съемок, Виталий объявил: «Сегодня нашим гостем будет Борис Спасский». Борис пришел со своей тогдашней супругой, русской из семьи эмигрантов первой волны. Принес с собой вино и сыр. Рахманов по такому случаю надел фрак, который приготовил для презентации своей фотовыставки в Праге, куда мы собирались после Парижа. Вечер прошел весело и непринужденно. Но я не упустил возможности напомнить Спасскому о его визите в Магадан. Меня он, конечно, не вспомнил, а вот проигранную партию помнил до мельчайших подробностей – он всегда помнил свои проигрыши и анализировал их. В конце вечера я достал фотографию моей 6-летней внучки Сони, склонившейся над шахматной доской (она в то время ходила в шахматную школу при Доме пионеров на Воробьевых горах) и попросил поставить автограф. Борис написал: «Сонечке от 10-го», имелось в виду десятого чемпиона мира по шахматам, и расписался.

Честно говоря, когда я приехал в Магадан собкором АПН, то с лагерной тематикой практически не был знаком, поскольку нашу семью сталинский террор, как говорится, Бог миловал. Хотя в моей жизни, еще до поездки на Колыму, довольно часто встречался кто-либо «из бывших». Первым был дядя Гриша (Георгий Федосеевич Хомячков) – двоюродный дедушка моей жены Тамары. До войны он заведовал всей хлебопекарной отраслью. Человек на редкость одаренный во всех областях. «Погорел» он по собственной непредусмотрительности – в присутствии зама позволял себе критиковать власть. Получил дядя Гриша 10 лет и отбыл их от звонка до звонка в Казахстане, а расторопный заместитель занял его место. После освобождения дядя был полностью реабилитирован и даже получил отдельную квартиру на Шаболовке. Интересно – он не любил вспоминать эти вычеркнутые из жизни десять лет и практически ничего не рассказывал. Кстати, эта черта присуща большинству бывших политических заключенных.

Вторым моим знакомым зеком был Георгий Павлович Тенно. В молодости он был циркачом-силовиком, а во время войны служил на флоте. Офицера ВМФ, участника войны и орденоносца осудили за шпионаж и отправили в Казахстан. После окончания института в 1960 году мне довелось поработать с ним целый год в секторе зарубежного спорта Центрального научноисследовательского института физической культуры и спорта. Он был мужчина средних лет, неунывающий, крепко сложенный, великолепно знавший английский язык, постоянно в коридоре жонглировал двухпудовой гирей. Георгий Павлович создал первую секцию атлетической гимнастики и по праву считается отцом советского культуризма (бодибилдинга). Я знал, что он имел судимость и сидел, но о его лагерном прошлом в деталях узнал только в Магадане, когда прочитал «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына. «Убежденный беглец» – это Георгий Павлович Тенно. Уже в 1961 году он тесно сотрудничал с Солженицыным, но, естественно, держал это в секрете.

Когда я оказался в Магадане, столице Колымского края, то моя задача как собкора АПН была рассказывать зарубежному читателю о жизни в СССР, а не о лагерях, хотя в середине 60-х годов ХХ века память о них была еще свежа. Кстати, в них, бывших «врагов народа» и бывших зеков, никто пальцем не тыкал.

Во всяком случае, мне это видеть не довелось. Сосед мой по квартире на улице Горького – Александр Левитин – нормальный мужик. Партийный активист, но уж больно активный – до всего ему было дело, видно, хотел наверстать упущенные за время отсидки годы. А тут еще вышла из печати книжечка Ивана Гарающенко «Прописан на Колыме», главным героем которой и был мой нынешний сосед. Одним словом, о лагерях я знал уже много и людей, познавших все «прелести» жизни за колючей проволокой, – тоже, так что материала хватило бы для написания любого очерка – и обличительного, и трагического, и со счастливым концом.

Но у меня другая задача – я боец идеологического фронта. Так что все, что накопилось у меня в душе, засело в моем сознании, было лично моим багажом, которым я не хотел и не мог ни с кем делиться. Я делал свои выводы, которые помогали мне жить, не допускать ошибок в будущем.

Что касается лагерей, то их я видел, как правило, из окна автомашины. В основном это были созданные на месте бывших лагерей прииски с современными зданиями-новостройками, клубами и спортплощадками. Но были и заброшенные поселения, развалившиеся бараки и многочисленные могилы, некоторые из которых имели номера. Зрелище гнетущее.

В командировки на Колымскую трассу я выезжал обычно автостопом, ибо имел соответствующее удостоверение от «Северовостокзолота» на право попутного проезда с водителем. Но иногда выскакивал на трассу и просто из любопытства – отдохнуть, порыбачить и поснимать. Так как машины (да и прав) у меня не было, пристраивался я обычно к кому-то из друзей. Вот так в один из выходных летом 1969-го родилась у нас с корреспондентом газеты «Сельская жизнь» Виктором Комаровым идея прокатиться на его газике («Газиком» или «козликом», «козлом» называли автомобиль ГАЗ-69. – Ред.) по долине реки Теньки, одного из легендарных золотых районов на Колыме.

Погода стояла на редкость солнечная. На одном из перевалов ровно в полдень у нас вдруг заглох мотор. Витя стал копаться под капотом, а я вышел из машины размять ноги. И вдруг вижу: прямо на горизонте огромный огненный шар заходящего солнца! Смотрю вверх – солнце над головой. А на горизонте заходящий красный шар. Быстро вынул свою «Москву» (фотоаппарат «Москва» с кадром 6×9) и сделал два снимка.

Бутугычаг. 1969 г.

Витя хорошо знал эти места и сказал, что покажет мне заброшенный урановый рудник «Бутугычаг». Мне это название тогда ничего ровным счетом не говорило.

Сейчас, по прошествии почти 50 лет, мне трудно досконально восстановить картину увиденного. Развалины капитальных зданий и бараков. Следы заборов с колючей проволокой, груда старых башмаков, в сопке огромные входы в горные выработки, в одной из них – скелет кита. Витя рассказал, что кита каким-то образом доставили сюда, и его мясом долго кормили заключенных. Никаких табличек, предупреждающих о радиации, не было (на руднике «Бутугычаг» добывали олово и уран в 30–50-е годы ХХ века. – Ред.), иначе бы я их, безусловно, сфотографировал. Цветной пленки было в обрез, поэтому я сделал всего два кадра, на одном из них – забор из колючей проволоки с висящей на ней банкой, негатив этого снимка несколько лет назад я подарил «Мемориалу». Сделал фотографии и на черно-белую пленку, благо в «Лейке» было 36 кадров, снял карцер размером 1×1 метр с решеткой на окне (в таком мешке можно было только стоять, в лучшем случае присесть на каменный пол). В глаза бросилась выцарапанная на стене надпись: «Прощай, немытая Россия, страна рабов – страна господ» и тень от решетки поверх текста.

Витя меня предупредил, что лучше ничего руками не трогать, сувениры не брать, роскошные яркие цветы не рвать, водой из ручья не пользоваться – радиация!

Буквально через час с непонятным чувством смятения мы покинули эту долину смерти.

Цветную пленку «Кодак» я отправил в Москву для проявки, в Магадане в то время можно было проявить только гэдээровскую (ГДР – название Германской Демократической Республики – Ред.) – ОРВО. На отснятой «Москвой» пленке, два кадра, на которых должен был быть огненный шар на горизонте, зияла пустота! Как жаль!

А снимок карцера я напечатал и повесил у себя в квартирекорпункте. Каково же было мое удивление, когда спустя некоторое время и снимок, и негатив бесследно исчезли из моей квартиры.

Такие вот были времена!

Пос. Жаворонки. 28 ноября 2018 г.

Не могу закончить мою повесть о магаданской жизни без рассказа о матросе Чижике.

После одного года работы в школе супруга перешла работать во Всесоюзный юридический заочный институт (ВЮЗИ). Преподавать иностранный язык взрослым, уже состоявшимся людям, дело не простое. Тут нужен особый подход – никакого насилия! Если в школе еще можно ребенка заставить что-то выучить, то со взрослым человеком это не пройдет. Жена моя, Тамара, по своей природе педагог. Неслучайно, прожив вместе уже 56 лет, мы ни разу не ругались. В ВЮЗИ ее все сразу же полюбили – и коллеги, и студенты – за покладистый характер и умение всегда найти консенсунс. Ее слушатели частенько заходили к нам домой, благо институт находился буквально в сотне метров от нашего дома. Особенно частым гостем был у нас Александр Кузнецов – помощник военного коменданта Нагаевского порта. Отслужив в Заполярье, он приехал в Магадан на новое место службы и быстро понял, что ему нужна будет другая, гражданская профессия. Мне с женой он приглянулся, и у нас завязалась дружба. К тому же он был без ума от нашего сына (семьи-то у него не было). Когда Тамара была на работе, а я в разъездах, он появлялся в нашем доме в качестве сиделки и воспитателя нашего Димки. 110-килограммовый борец классического стиля, вечно улыбающийся и не унывающий, Саня был украшением нашего быта. К тому же он обожал манную кашу, которую наш сын не очень жаловал. Димка постоянно дразнил Саню «матрос – манная каша», а с моей легкой руки мы, да и все наши знакомые, стали звать его просто – «матрос Чижик». Позже кличка Чиж прочно закрепилась за ним, став его профессиональным псевдонимом, и зачастую, знакомясь с кем-то, он кратко представлялся – «Чижик».

Александр Чижик

Видя мою увлеченность фотографией, он тоже пристрастился к ней, вошел в круг магаданских фотографов и близко подружился с ними, особенно с Василием Шумковым, руководителем магаданского фотоклуба. Покидая Магадан, я подарил Чижу одну из моих камер и по сей день не жалею – он вырос в классного фотографа-репортера. Юрист из него так и не получился, а вот фотография стала его профессией. Сейчас он живет в своем родном Волгограде и является собственным фотокором федеральной «Медицинской газеты». И все равно, несмотря уже на немолодой возраст, Александр Васильевич при знакомстве с фирменной улыбочкой представляется: Александр – Чижик.

* * *

Не могу сказать, что я мечтал уехать из Магадана. Быт у меня здесь был налажен. Вся семья – жена и шестилетний сын под боком. Работы хватило бы на пару лет вперед – портфель заказов под завязку. Но было три «но».

Во-первых, моя квартира в Москве была уже готова и ждала своего хозяина. Во-вторых, сыну на следующий год надо было идти в школу, и я, имеющий печальный опыт смены за свою школьную карьеру 10 (десяти!) школ, отлично понимал, что лучше всего начинать и заканчивать одну и ту же школу. И, в-третьих, самое главное, из Москвы мне дали понять, что моей работой в Магадане очень довольны и считают, что я способен «на большее». Под «большим» я по своей наивности полагал, что меня наконец-то пошлют собкором за рубеж.

В конце лета 1971 года я уже был в Москве. Как и положено, попал «на пересидку» в свою же редакцию внутрисоюзных корреспондентов. Работа не из самых престижных – курировать своих бывших коллег по Сибири и Дальнему Востоку. Визировать поступающие материалы, делать первичную правку и пристраивать их в территориальные редакции (в соцстраны, Западную Европу, Азию, Африку или Америку), благо у меня там были хорошо налаженные, почти дружественные связи. Но не об этом я мечтал, покидая Магадан. Хорошо еще, что выручали сопровождения иностранных журналистов по Союзу.

Особенно запомнился мне визит инженера Иоганна Ларинка, сотрудника западногерманского журнала ФДИ – «Нахрихтен» (специализированный журнал Объединения германских инженеров). Ему, первому западногерманскому журналисту, было разрешено сделать серию репортажей о Братской и Усть-Илимской ГЭС. Командировка с Ларинком (мы сразу же стали именовать его Иван Иванычем) в Братск для меня была особенно долгожданной – там работал собкором АПН мой старый друг Саша Гуревич. Тут не могу отказать себе в возможности кратко представить его.

Саша закончил с отличием факультет журналистики Львовского университета и по комсомольской путевке отправился в Братск. Но журналисты, как оказалось, там никому не были нужны. «А что ты еще можешь?» – спросили его в райкоме комсомола. Саша оглянулся и увидел лежащую рядом увесистую шпалу. Для кандидата в мастера спорта по тяжелой атлетике поднять ее не составляло особого труда. «Вот», – сказал он, подняв ее над головой. – «Хорошо, пойдешь бригадиром шпалоукладчиков». Пару лет он со своей бригадой строил ветку Абакан – Тайшет. Когда дорога была построена, вернулся в Братск.

На Братской ГЭС с Александром Гуревичем

«Нужен здоровый парень на укладке бетона в основание Братской ГЭС». Так еврей Гуревич стал единственным бетоноукладчиком этой редкой на нулевом цикле Братской ГЭС национальности. ГЭС пущена, что дальше? Александра Гуревича, обладающего уникальными во всех областях знаниями, берут на работу в райком комсомола. Но ему этого мало – он хочет преподавать основы политических и экономических знаний своим бывшим рабочим. Нельзя, видите ли, у него диплом журналиста, а не экономиста – нужно разрешение Иркутского политеха. И Саша едет в Иркутск, объясняет ситуацию, и ему устраивают беспристрастный экзамен на кафедре политэкономии института. Почти полтора часа мучили Александра самыми разнообразными вопросами, пытались «засыпать». В результате Саше предложили работу на кафедре политэкономии Иркутского политеха. «Да я просто хочу своих бывших работяг просвещать в области экономики…» Разрешили. А тут встал вопрос о создании в Братске корпункта АПН, и мы, знавшие Гуревича как постоянного автора АПН, сделали все возможное, чтобы его утвердили в этой новой для Братска должности. Мы уже сидели у нас дома, в новой квартире, обмывая Сашино назначение, когда вошла моя жена Тамара и, глядя на захмелевшую компанию, бросила: «Странные вы люди – затащили хорошего парня в г…но и радуетесь». Как в зеркало глядела!

И вот я готовлюсь с Ларинком к поездке в Братск. Звоню Саше, спрашиваю – что везти? «Пожрать чего-нибудь, у нас тут, кроме гидрокурицы (так называли в Братске мороженую камбалу), ничего нет». Включаю все свои связи (в Москве в начале 70-х с продуктами тоже было не густо) и достаю целый ящик тушенки. Упакованный и перевязанный веревкой, он выглядел довольно внушительно. «А это что за груз?» – спрашивает уже в аэропорту Ларинк. – «А это канцтовары различные – не посылать же почтой, если мы туда едем…»

В Братске у трапа самолета нас встречает собкор Гуревич с машиной. «А это что за коробка?» – интересуется Саша. Господин Ларинк опережает меня – «А это канцтовары, которые вы просили – не посылать же их почтой, когда мы все равно к вам летим». Хорошо еще, что я успел вовремя подмигнуть Саше.

Разместили нас на Падунских порогах, в рубленом особняке, где в свое время останавливался сам Н. С. Хрущев. Завтрак был сносным, но после целого дня, проведенного в городе, надо было где-то и поужинать. Саша откровенно поведал мне, что визит в местный ресторан славы городу Братск не принесет. И тут Саше пришла гениальная мысль: «Иван Иваныч, а давайте я устрою у меня дома вечер, куда я приглашу моих друзей – строителей Братской ГЭС, и стол накроем, как раньше, во времена строительства»… Немец не мог ни о чем другом и мечтать. Всех друзей Саши я раньше знал только понаслышке (сегодня большинство из них – цвет отечественной науки). Стол просто ломился от яств – холодная водка, ягодные морсы, соленые и жареные грибы, омуль соленый и копченый, вяленая медвежатина, картошка-нелупешка в чугунках и, главное, тушенка прямо в банках. Наши «канцтовары» пришлись к столу. Никогда в жизни господин Ларинк не ел с таким аппетитом. Затем Саша пел песни под гитару, читал Гейне по-немецки… В том, что г-н Ларинк напишет далеко не худший свой материал, никто уже не сомневался.

Через день мы уже были в Усть-Илимске, на другой еще не достроенной ГЭС. Были мы, правда, там всего несколько часов. Но тем не менее состоялась обстоятельная беседа с начальником строительства Алексеем Марчуком, о котором мы столько были наслышаны в Братске, который он строил с ноля, что казалось, будто знакомы с ним вечность. В конце беседы Ларинк спросил, можно ли посмотреть стройку и что можно снимать. «Да смотрите и снимайте все, что хотите. Машину с водителем я вам дам. Сам с вами не могу – дел невпроворот». Уходя из кабинета, я отвел его в сторону и спросил, действительно ли можно повсюду ездить. «Конечно, у нас тут всего одна колея. А вправовлево такая грязь, что в ваших щиблетах не пройдете!» Одним словом, более просоветского материала, чем у Ларинка, я давно в западной прессе не встречал.

Одним из запоминающихся сопровождений была поездка с Фрицем Фуксом в Ленинград. Легендарная личность – диктор блокадного Ленинграда, в то время он работал в венском издании журнала «Советский Союз сегодня» и приехал в Советский Союз для участия в съемках документального фильма режиссером Школьникомстаршим «Наш Фриц». В принципе, он мог бы ехать в Ленинград и без сопровождения – русский язык он знал превосходно, да и сам город еще не забыл, но руководство АПН, зная, что Фриц друг нашей семьи, решило сделать ему приятное и дать переводчика. Поселили нас в гостинце «Европейская» на Невском. С утра до вечера у него были встречи со старыми друзьями-блокадниками.

В один из свободных дней была запланирована прямая встреча с ним на ленинградском телевидении. Вел встречу ветеран ленинградской журналистики, блокадник Лазарь Марголин. Я стоял в операторской за толстым звуконепроницаемым стеклом и мог только наблюдать за происходящим. К концу передачи редактор трансляции шепнула мне на ухо: «Сейчас будет сюрприз – ему вручат хлебные карточки блокадного Ленинграда». И действительно, ведущий подошел к Фрицу, вынул из кармана сложенные вдвое карточки и передал их Фуксу. Звука, как я уже говорил, в операторской не было, но я увидел сцену, которую трудно описать, – Фриц стоял несколько секунд, ничего не говоря, смотрел на карточки. Потом он прижал их к лицу и заплакал… Трансляция была прервана.

На следующий день было посещение школьного музея «А музы не молчали». Школьники собрали огромное количество документов и воспоминаний блокадников о культурной жизни Ленинграда. Фриц увлеченно и с удовольствием рассказывал о работе ленинградского радио в годы блокады, о своей работе в качестве диктора и журналиста, ведь ему приходилось не только читать тексты, передаваемые в прямом эфире на передовую, но и самому писать материалы, делать интервью с пленными. Рассказал он и о знаменитом футбольном матче в блокадном Ленинграде, который он вел на немецком языке, лежа обессиленным на носилках. Этот репортаж был, пожалуй, одной из самых сильных пропагандистских акций его жизни.

Не обошлось и без досадного, ранящего душу инцидента. Фриц, с утра до вечера занятый на съемках фильма и различными встречами, не заметил, как у него кончилась его туристическая виза. Пришлось идти в ОВИР (Отдел виз и регистраций). Молодой сотрудник ОВИРа, увидев на лацкане Фукса среди многих памятных значков, подаренных ему школьниками и друзьями, медаль «За оборону Ленинграда», решил, что перед ним турист, раздобывший ее как сувенир, и в довольно грубой форме сделал Фрицу замечание: «Снимите медаль, это не сувенир – ее надо было заслужить». Фриц, обычно живой и находчивый, вдруг побледнел и лишился дара речи: «Да, я…» Он смотрел на овировца и не мог выдавить из себя ни слова. Я мгновенно подскочил к молодому человеку и объяснил, кто такой господин Фриц Фукс. Перед Фрицем извинились, и буквально за десять минут виза была готова. Но настроение на весь день было испорчено…

К сожалению, подобных поездок становилось все меньше, а бумажной волокиты в редакции прибавлялось с каждым днем. О моем назначении за рубеж никто даже не заикался. Последней каплей явилось назначение корреспондентом в Вену зятя председателя Правления АПН, довольно посредственного журналиста, к тому же плохо знающего язык. И я решился уйти на вольные хлеба, в никуда…

Работа фрилансера (вольного художника) чрезвычайно интересная, но безумно трудная и непредсказуемо рискованная. Трудности заключались в том, что для съемки с любой более или менее привлекательной точки непременно требовалось какое-либо разрешение. А уж для съемки с верхней точки или моста – святое дело. Чтобы не лазить по крышам и не отрывать всевозможное руководство от важных государственных дел, я обычно до крыш не доходил – стучался в дверь какой-нибудь квартиры верхнего этажа, показывал журналистское удостоверение и задание редакции или издательства, внушал хозяевам квартиры, что лучшего вида, чем из окна их квартиры, найти нельзя. Именно так был сделан ныне уже исторический снимок здания МГИМО из окна жилого многоэтажного дома около метро «Парк культуры» (кольцевая). Сейчас этого дома уже нет. После выполнения той или иной съемки с сомнительной с точки зрения законности, я обычно вынимал пленку из аппарата и вставлял новую – на всякий случай. Именно такой случай у меня и был в Загорске (ныне Сергиев Посад). Я нашел, на мой взгляд, удивительную точку для съемки Троице-Сергиевой лавры – трехэтажное здание из красного кирпича. Мне повезло – на углу здания была железная лестница, ведшая на крышу. Взобравшись на крышу и отсняв свои 8 кадров «Москвой» (именно столько в одной катушке), я перезарядил фотоаппарат, а отснятую пленку положил в задний карман брюк. Не успел я спуститься, как ко мне подошли два человека в штатском. Проверив мои документы, взяли мой фотоаппарат, открыли и засветили пленку, после чего вернули аппарат и отошли. Оказалось, что я залез на крышу какого-то важного объекта… Если бы я испросил разрешения на съемку, мне скорее всего бы не разрешили, а так ценой одной чистой пленки я сделал неплохой кадр.

Старый Ташкент

За первый год работы на вольных хлебах я по протекции Николая Рахманова издал небольшой фотоальбом «Ташкент» и участвовал в издании альбомов «Ленинские места в СССР», «Москва ленинская», «Подмосковье», «Времена года»… Работа в Ташкенте мне запомнилась особенно. Жил я в квартире собкора АПН по Узбекистану Татьяны Синицыной (она же сама переехала на эти дни к родственникам). Работать в Ташкенте в жару (днем температура за 50) было просто не возможно (тем более мне, только что вернувшемуся с Севера). Так что я снимал с восхода солнца до 11 часов, а затем с 15 часов до вечера. Но эти дневные часы я не терял даром – на Алайском базаре, где я уже успел познакомиться со многими продавцами, я покупал абрикосы, шел домой и варил варенье. Каждые два дня шел к поезду и отправлял с проводниками в Москву ведро с вареньем собственного производства. Звонил жене, и ей оставалось только встретить мои подарки.

Интереснейший случай произошел у меня в ташкентском медресе. Я снимал интерьер библиотеки, когда ко мне подошел старый библиотекарь-узбек, долго наблюдавший за моей работой со стороны. Подошел и на довольно хорошем русском языке сказал: «Ведь вы не русский». В то время я еще был довольно сухощавым молодым человеком, в Ташкенте хорошо загорел и носил бухарскую тюбетейку. «А кто же я, по-вашему?» Он пристально, изучающе посмотрел на меня, и его ответ меня просто ошарашил: «А вы австриец!» – «А вы, что, знаете хорошо австрийцев, что можете отличить их от других?» – «Да, я в Первую мировую воевал, попал в плен и несколько лет пробыл там…» Это совпадение? А что, если бы он попал в плен к китайцам?

Самым неприемлемым для меня был тот факт, что издательства выдавали мне фотопленку под заказ, и я должен был отчитаться за пленку кадр в кадр. Возврату подлежал даже брак. Кроме конечного результата – гонорара и авторского экземпляра фотоальбома – у меня не оставалось ничего. Это было хуже, чем в АПН, где мне возвращали хоть «отсев». Но вскоре наступили трудные времена – заказы на съемку стали поступать все реже и реже. Цветную пленку купить было трудно, а с рук довольно дорого.

Пришлось вспомнить мою прежнюю профессию и заняться переводами.

Вот тут-то и появились на горизонте мои старые школьные друзья-австрийцы. Как я уже говорил, все они родились в Советском Союзе, учились в советской школе и прекрасно говорили по-русски. Созданная ими консалтинговая фирма «Дельта индустрибератунг»» вполне устраивала советские власти: родители ребят – проверенные друзья Советского Союза, воевали в Испании, на фронтах Великой Отечественной, в тылу врага. Молодой фирме давались лакомые контракты, и вскоре встал вопрос о ее аккредитации.

Они и вспомнили обо мне, так как при аккредитации иностранной фирмы ей положен был в качестве помощника главы представительства в обязательном порядке советский сотрудник. Лучшей кандидатуры, чем я, трудно было себе представить. Перво-наперво Володя Бадиан пришел к моей жене и спросил, не против ли она, чтобы я ушел работать в фирму. Оклад обещал под стать министерскому – 450 рублей – больше, чем я получал в Магадане), но неограниченный рабочий день и никакой фотографии. Мы с женой согласились. Бадиан лично пошел в Управление по обслуживанию дипломатического корпуса, представил меня как наиболее подходящую и устраивающую их кандидатуру. В УПДК обещали рассмотреть мою кандидатуру. Менее чем через неделю «верха» дали «добро».

Мое появление в фирме было воспринято радостно, меня там давно знали и с нетерпением ждали. «Ну, что? Будешь теперь писать-докладывать о нас? Не так ли?» – «Конечно, буду. И чем откровеннее я буду писать, тем больше пользы принесу нам, и себе в том числе!» Мы здорово посмеялись над удачной шуткой моих друзей, теперь уже сослуживцев.

К моему удивлению, я очень быстро вошел в курс всех дел. В фирме не было подчиненных и начальства. У каждого был свой определенный участок работы, а я аккумулировал все у себя. Работа в фирме чем-то очень сродни журналистике: вместо поиска темы для репортажа – поиск приложения возможностей нашей фирмы в выполнении той или иной экономической задачи Советского Союза. Для этого необходимо было теснейшее сотрудничество с Внешнеторговыми объединениями. В системе Минвнешторга было несметное количество объединений, с которыми надлежало наладить тесный контакт. Что-что, а на контакты я шел быстро.

Сама наша фирма, естественно, ничего не производила, но успех работы фирмы заключался в том, чтобы получить соответствующий заказ и под него найти иностранную фирму, способную качественно и конкурентоспособно его выполнить.

Если говорить откровенно, то я вряд ли могу назвать другую столь успешную вплоть до перестройки на советском рынке фирму, как «Дельта». Чтобы не быть голословным, могу просто назвать некоторые области нашей деятельности, которые мне удалось вспомнить.

Первый линолеум и волнистые плиты из стекловолокна (старики помнят еще овощные палатки начала 60-х), выпускавшиеся на Мытищинском заводе стройпластмасс. Первые трубы и фитинги из ПВХ и полиэтилена, армированные шланги, изготавливаемые в НПО «Пластик» на Дорогомиловском заводе. Первая упаковочная пленка, без которой теперь вы не увидите ни один магазин. Ленинградский завод стройпластмасс в Колпино (линолеум и профили). Производство сборных домов в Алитусе (Литва). Инерционные ремни безопасности для автомашин (Таллин). Сборочные линии ВАЗа, «Москвича» и КамАЗа. Реконструкция Горьковского автозавода. Оборудование для переработки старых покрышек в резиновую крошку и производство из нее различных изделий (железнодорожные переезды, оградительные блоки и т. п.). Всевозможное оборудование для Министерства среднего машиностроения (читай: «оборонка»). Лицензии и оборудование для производства оптического кабеля связи (Москва, Мытищи, Одесса, Ташкент и др). Оборудование для производства систем капельного орошения. Первая установка для сушки куриного помета в Таллине и организация экспорта столь ценного удобрения. Производство лыж фирмы «Фишер» на Украине (Мукачево). Первый полет австрийского космонавта и постройка уникального тренажера «Мото-мир». Все сейчас и не припомню…

Особенно почему-то в память врезался случай с заводом «Москвич», куда представляемая нами западногерманская фирма «Кифель» поставляла оборудование для вакуум-формовки обивки дверей, потолка и приборной панели. В конце года (не помню какого) завод должен был перейти на выпуск новой модели «Москвича», а для этого требовались новые пресс-формы на уже работающее оборудование. Фирма готова была поставить необходимые пресс-формы, но все упиралось в то, что деньги под них могли поступить только в следующем финансовом году. Под угрозой было не только подписание контракта, но и сам выпуск новой модели. Вот тогда руководство нашей фирмы показало себя с лучшей стороны. Оно предложило в графе «Условия поставки и платежа» написать «Поставка оборудования в 4-м квартале этого года, платеж в начале следующего года» (были указаны точные сроки под выделяемые средства). После этого ни одна зарубежная фирма в этом секторе оборудования не могла даже близко подойти к АЗЛК.

Коллектив у нас был небольшой, но дружный. Каждый занимался своим делом.

Эрнст Пиза отвечал за пластмассовый сектор и одновременно был главой представительства. С Эрнестиком, как ласково мы его называли, я был знаком еще со школы в Вене. Вообще-то его фамилия раньше была Пиша, но он ее еще в 50-е сменил, так как была она, мягко говоря, созвучна не совсем приличному понятию. Мама его в довоенные годы по линии Коминтерна «работала» в Палестине и лишь в середине 30-х по поддельным документам и фиктивному браку сумела приехать в СССР. Здесь она познакомилась с будущим отцом Эрнестика – Францем Пиша, работавшим на московском автозаводе. В 1946-м вся семья (мама и два ее сына) вернулась на родину, в Австрию, а вот главу семьи еще на пару лет оставили в Союзе. В архивах мне удалось найти решение партийного руководства Москвы, где указывалось, что отпускать в настоящее время столь грамотного руководителя производства не представляется возможным. Подписано это постановление было… самим Сусловым!

Машинным сектором занимался Иоганн Грюнвальд, которого мы все звали просто Джони. Он тоже родился в Москве, но своего отца, немецкого коммуниста Карла Тома не знал. Отец его был профессиональным революционером. По поддельным документам появлялся во многих странах Европы, а во время гражданской войны в Испании под именем Эрнст Бланк был комиссаром интербригады. Он погиб от рук фашистов в феврале 1939 года, так ни разу и не увидев своего сына.

Лично я занимался не столько машинным сектором, сколько переработкой сырья. Наша фирма организовала конкурентоспособную добычу, переработку и экспорт торфа и торфяных смесей в Литве, Латвии, Эстонии, Белоруссии и Ленинградской области. Мы были пионерами экспорта за рубеж советской макулатуры, отходов цветной металлургии, заготовок для европоддонов. А первые установки для переработки тряпья в Новомосковске? Там я впервые увидел, как из старья делают новое шерстяное сукно, как производится нетканый и иглопробивной материал, без которого сегодня не обходится ни одно шоссейное покрытие, ни один канал, ни одна крыша.

Федор Редлих и Вальтер Бумба

Фирма фирмой, но работали-то люди. И не только мы, но и другие иностранцы, которых мы привлекали к разработке проектов. Многих из них я помню и ценю их вклад по сей день.

Самым запоминающимся был Вальтер Бумба – 110-килограммовый альбинос. Он был вольным инженером, работавшим по договорам с различными фирмами. В его визитной карточке было лаконично указано «изобретатель и претворитель в жизнь своих проектов». У себя на родине, в Австрии, его называли «австрийский Эдисон». Вальтер не был коммунистом, но более преданного друга нашей страны я не встречал. Он просто помнил добро – в голодные послевоенные годы он, шестилетний пацан, каждое утро подходил к воротам советского гарнизона, и сердобольный повар выносил ему огромную миску гречневой каши с тушонкой. Мне часто приходилось выезжать с ним на различные предприятия для решения сложных инженерных вопросов. Однажды пришлось нам срочно вылететь в Уренгой – на газоперекачной станции вышел из строя какой-то узел. Поломка была несложной – полетел какой-то датчик. Вальтер извлек его, долго рылся в справочниках (тогда еще не было ноутбуков) и сделал кислую мину. Этот американский чип применялся не только в установках для перекачки газа, но и на американских ракетах и поэтому включен в список эмбарго – в Союз не поставляется. Прямо на месте Вальтер сконструировал что-то для меня не понятное и сказал, что на пару месяцев это выход из положения. Вернувшись в Москву, он срочно улетел в Австрию. Через неделю на стол внешнеторгового объединения легла коробочка, доверху набитая этими чипами. Просто Вальтер слетал в Америку, купил как австриец эти детальки и привез их сначала в Вену, а оттуда в Москву.

Но, пожалуй, самым заметным был его вклад в советскую космонавтику. К полету в космос готовился австрийский космонавт, и австрийцы должны были принять участие в разработке этого этапа в развитии мировой космонавтики, сделать свой вклад. Вальтер днями пропадал в Звездном городке, встречался с инженерами, космонавтами, и у него родилась идея создать тренажер для космического корабля, чтобы космонавты после многомесячного пребывания в невесомости могли своими ногами выходить на земле из корабля, как будто не были столь долгое время в невесомости. У себя в Вене он набрал подопытных спортсменов экстракласса, усадил их на велотренажер и приказал автоматике крутить педали до максимума. Специальные датчики фиксировали затраченную энергию. И когда испытуемый достигал пика своих физических возможностей и не мог больше выдерживать нагрузку, он разжимал руки, и система останавливалась. Осталось только на каждого космонавта, у которого были сняты аналогичные показатели, заложить их программу в тренажер и установить его на космическом корабле. Теперь космонавт мог на орбите получить необходимую для него порцию «зарядки». Тренажер получил название «Мото-мир 1» и долгое время работал в космосе.

К сожалению, у меня практически не было времени для фотографии (да и шеф мой запретил), о чем я сейчас сожалею. Но тем не менее некоторые эпизоды из жизни того времени врезались так в память, как будто это случилось только вчера. Был получен заказ на поставку кольцераскатного стана фирмы «Вагнер-Биро» для производства труб-ловушек для газопроводов. С представителем фирмы я выехал на переговоры в Киев к самому Борису Евгеньевичу Патону. В чем была суть ловушек? При разрыве газопровода (а это случается довольно часто) трещина в трубе с огромной скоростью распространяется на сотни метров и даже километры, нанося непоправимый урон. Идея Патона заключалась в том, чтобы вварить в газопровод кусок многослойной трубы, который при взрыве погасил бы взрыв и сократил разрыв. Что для этого надо было сделать? Огромный, 3-метровый лист стали заворачивался в спираль и на гигантском кольцераскатном стане развальцовывался до моногенной трубы, которая потом вваривалась в газопровод. В разрезе под микроскопом эта труба представляла собой своеобразный слоеный пирог. Так вот, при разрыве газопровода, как только трещина доходила до ловушки, она шла не по прямой, а по слоям, спиралью и тем самым гасилась. Гениально простая идея. Когда закончились переговоры, Борис Евгеньевич поблагодарил меня за отличный перевод и спросил, какой технический вуз я кончал. Когда же он узнал, что никакой я не инженер, а простой филолог, он искренне удивился. Я же не преминул отметить, что такого простого изложения сложной технической темы я еще никогда в жизни не встречал. Кстати, Борис Евгеньевич великолепно знал немецкий и переводчик, в общем-то, ему и не нужен был.

Если бы я вел дневники… Но я ж не думал, даже не предполагал, что когда-нибудь буду писать воспоминания.

Мы поставили, например, в Белоруссию оборудование для производства заготовок для европоддонов. Ну, скажете вы, что здесь сложного – продольные, поперечные, торцовочные, дисковые или ленточные пилы. Все не так уж просто в белорусских условиях. Во многих деревьях старшего поколения остались следы войны – глубоко сидящие в стволах осколки. Сколько пил полетело, пока австрийские инженеры не вмонтировали в линию металлоулавливатели, мгновенно отключающие всю линию. После точного определения местонахождения металла этот кусок бревна просто вырезался.

Многие из людей старшего поколения помнят водку с «бескозыркой» – такая жестяная пробка с хвостиком, за который открывалась бутылка. Немецкая фирма получила заказ на линию по производству бутылок и розливу водки. Немцы представили стандартное предложение на бутылки с завинчивающейся пробкой. Когда наши специалисты заметили, что металлическая пробка с резьбой сильно удорожает изделие, и попросили дать предложение на бутылку без резьбы, немцы удивились: «А как же вы будете закрывать недопитую бутылку?» На что наш представитель ему ответил: «А у нас в России если бутылку открывают, то она уже не закрывается!»

Были и весьма забавные случаи.

Горнолыжник Петя

Как я уже говорил, в фирме у нас работали в основном ребята – дети австрийцев-политэмигрантов, в совершенстве знавшие русский язык. В один прекрасный день появился новый сотрудник – Петя Добиас. Вообще-то он был Деберл, и отец его Густав был тоже Деберл. По сей день не могу понять причину, по которой Петя поменял фамилию. Его отец эмигрировал в СССР в 1934 году и как отменный альпинист и горнолыжник осел в Приэльбрусье, все предвоенные годы возглавлял там центр альпинистской подготовки и первым спустился на лыжах с Эльбруса. Правда, потом этот факт приписывали Вадиму Гиппенрейтеру, но при всем уважению к Вадиму как к горнолыжнику и фотографу, следует все-таки сказать, что Вадим был первым советским горнолыжником, спустившимся с Эльбруса на лыжах, а первым покорителем был все-таки Густав Деберл. С началом войны Густава арестовали как австрийского шпиона. Всю войну трехлетний Петя воспитывался в семье Гиппенрейтеров, за что им мое сердечное спасибо. После войны Густав вернулся в Приэльбрусье (правда, без одной руки, которую потерял на лесоповале), затем вернулся на родину в Австрию и продолжил занятия альпинизмом. Уже в 70-е годы я достал ему мини-фотоаппарат «Киев-30», снимавший на 16-миллиметровую пленку, с которым Густав мог управляться одной рукой.

Насколько Петя был отличным парнем и товарищем, добрым и отзывчивым в быту, настолько он был абсолютно не приспособлен к коммерческой деятельности. К тому же у него, австрийца, была не присущая им страсть к алкоголю. «Прославился» он браком с известной советской актрисой Майей Булгаковой. К сожалению, Петя рано ушел из жизни.

Об одном факте из его жизни хочу рассказать особо. В середине 70-х я уже начал заниматься горными лыжами и в воскресные дни выезжал в Крылатское. Однажды за мной увязался Петя, просто погулять и подышать свежим воздухом. Модная дубленка и пыжиковая шапка выдавали в нем пижона. К тому же от него за версту несло перегаром. Он долго смотрел на трассу с флажками, на которой тренировались слаломисты, потом подошел ко мне: «А ну-ка одолжи мне свои лыжи». С этими словами он надел мои ботинки, встал на лыжи и, стоя спиной к склону, оттолкнулся. Все замерли – неизвестный парень в дубленке, спиной к склону безукоризненно прошел всю слаломную трассу. Петя поднялся, отдал мне ботинки и лыжи и пошел пить пиво, а мне пришлось объяснять тренеру, что это за чудак выкинул такой фортель. Ведь Петя, с детства стоявший на горных лыжах, закончил уже в Австрии горнолыжную академию и получил диплом тренера.

Система «Парлефон»

В конце 60-х в лингвистических кругах много говорили об изучении иностранных языков во сне. Разговоров было множество, но в основном в виде сарафанного радио – никаких официальных сообщений в виде научно-педагогических публикаций на сей счет не было.

Фирма «Дельта-Техник» не пропускала ни одной солидной международной выставки и присутствовала со своими сотрудниками, знавшими великолепно русский язык, в качестве представителей зарубежных фирм с демонстрацией их новинок техники и образцов производства. На одной из таких выставок, проходившей в Парке «Сокольники», мои школьные друзья из Австрии представляли австрийскую фирму «Ангер-Пластик» (впоследствии известная в СССР уже как фирма «Синсиннати милакрон, Австрия») с новым поколением экструдеров. Для людей, далеких от техники, объясню просто: экструдер – это сродни огромной мясорубке, куда вместо фарша подается расплавленная пластмасса. Проходя между шнеками, она на выходе в зависимости от профильной головки может выходить в виде трубы, профиля, плиты или листа.

Именно экструдеры фирмы «Ангер» в то время были установлены на мытищинском заводе «Стройпластмасс» и выпускали не только гофроплиты для овощных ларьков, но и первый советский линолеум и многое другое. И вот в один из теплых летних дней на стенде вдруг появляется моя бывшая преподавательница немецкого языка с группой студентов, которых привела на выставку, чтобы они послушали живую немецкую речь и проверить, насколько хорошо они смогут понять иностранца. Завидя меня, она обрадовалась (прошло-то всего ничего, как я окончил институт). «Федя, попроси вашего фирмача рассказать моим студентам по-немецки о том, что такое экструдер, как он работает…» Из иностранцев было двое – Фриц Ергич, сын австрийских политэмигрантов, выросший в СССР и вернувшийся с родителями в Австрию после войны, успевший к тому времени уже защитить в Вене докторскую диссертацию, и уже упомянутый мной Владлен Бадиан (в то время уже возглавлявший фирму «Дельта»). Фриц любезно согласился рассказать об экструдере. Хочу отметить, что у Фрица было абсолютно сценическое произношение (хохдойч) с заметным грассированием буквы «р». Он довольно пространно рассказал студентам по-немецки о принципе работы экструдера. По глазам студентов было видно, что они ничего не поняли. Тогда он, сделав паузу, перешел на русский язык – «для тех, кто не понял, о чем я рассказывал, я повторю свое выступление на понятном для вас русском языке». Преподавательница была в шоке. «Как и где вы выучили так русский язык?» Шутить и прикалываться у нас в фирме всегда умели. «Господин Бадиан, – позвал он Володю. – Вот господа из иняза интересуются, где мы учили русский язык». Сценке, которую разыграли эти двое, мог бы позавидовать сам Остап Бендер. Из рассказа этих новоявленных «иностранцев» мы узнали, что якобы в одном из болгарских монастырей на границе с Румынией разработана новая, еще никому не известная система изучения иностранных языков под еще не узаконенным названием «Парлефон». Смысл ее – изучение иностранного языка во сне. Сначала тексты прорабатываются днем с преподавателем, а потом на ночь глядя студентам надевают наушники и на специальной частоте, которая держится в строжайшем секрете, тексты во сне транслируются в мозг спящего. Вот так они буквально за пару месяцев и освоили русский язык.

До конца выставки к нам валом валили студенты и преподаватели вуза посмотреть и послушать выпускников болгарской монастырской школы «Парлефон». Не знаю, когда и как они прозрели. Нас, во всяком случае, никто не побил…

Наша фирма явилась первооткрывателем экспорта отходов алюминия в Австрию. Стружка, лом и шлаки этого цветного металла поставлялись на австрийскую фирма «Альмета», которая на своем заводе в Соленау под Веной перерабатывала все это в первоклассный вторичный алюминий. Я объездил с представителями «Альметы» весь Советский Союз (Казахстан, Узбекистан, Грузию), где стояли бесхозными горы ценнейшего сырья. Одним из владельцев этой фирмы был Зееф Айзикович, еврей из Прикарпатья. С началом войны его отец, руководитель местной партячейки ушел в подполье, но был схвачен и расстрелян. Сам же Зееф в то время учился в Венгрии, ушел в подполье, выправил себе нужные документы и стал активным участником венгерского сопротивления. Обладая уникальными художественными способностями, он занимался изготовлением фальшивых документов для венгерских евреев, и многие обязаны ему жизнью. После войны уехал в Израиль, поработал в кибутце, но вскоре приехал в Австрию и со своим другом, чехом Яну, создал фирму, которая впоследствии стала монополистом в области вторичного алюминия.

Одной из сфер моей деятельности была поставка за рубеж отходов нефтепереработки – в данном случае – гатча. Гатч – это парафиносодержащие франкции переработки нефти. У нас их зачастую просто сливали в мазут и сжигали. Но мы нашли в ФРГ фирму, которая специализировалась на извлечении парафина из этого отхода. Фирма «Вазелинверке Шюман» была монополистом в производстве пищевых парафинов и вазелина в Европе и работала практически на отходах наших нефтеперабатывающих заводов. В целях заключения контрактов на поставку гатча мне пришлось вплотную поработать с заводами в Москве, Ярославле, Перми, Ангарске, Баку, Киришах, Волгограде, Грозном, Полоцке, Дрогобыче…

Не обходилось без курьезов. В объединении «Лицензинторг» нами готовился симпозиум по быстрому питанию (никаких там «Макдональдсов» еще и в помине не было). Поскольку все мы в фирме были практически двуязычными, то и словарей у нас не было. И вот перевожу я на немецкий язык меню, дохожу до «заливной ерш» и понимаю, что хоть я и рыбак со стажем, но, как будет ерш по-немецки, забыл. Звоню отцу в АПН. Спрашиваю: «Пап, как будет „ерш“ по-немецки?» Никогда бы не поверил, что австриец мог настолько обрусеть: «Это когда пиво с водкой?» – слышу в ответ. Я чуть не поперхнулся со смеху: «Нет. И не приспособление для мытья бутылок. Это рыба такая!» Он помог, а мы все еще долго смеялись.

Были и менее веселые случаи, за которые, не будь я другом, выгнали бы меня из фирмы. Представляли мы немецкую фирму «Тиссен-пластик», которая готовила к запуску первую линию по производству труб из пищевого полиэтилена. Дело было в середине декабря, когда все уважающие себя иностранцы уже уехали на Рождество. Но линию надо было сдать в эксплуатацию до конца года, и шестеро немцев остались в Москве. Естественно, они завалились к нам в фирму. «Господин Редлих, а кофе можно?» Без вопроса. Я достал банку растворимого кофе, вскипятил воду. «А сахар у вас есть?» Я заглянул в буфет – сахара не было. Мне бы просто сказать, что забыл купить сахар. Но во мне взыграло желание разыграть немцев. «А вы знаете, господа, я недавно прочитал в одном медицинском журнале, что злоупотребление сахаром приводит к преждевременному семяизвержению, и поэтому теперь у нас в фирме все избегают сахара». – «О, – воскликнули в один голос немцы, – мы тоже!» И вплоть до католического Рождества все шестеро ежедневно пили у меня кофе без сахара, но с молоком. В конце года приехал Эрнст Пиза (мой школьный товарищ еще с 4-го класса русской школы в Вене, а теперь – глава представительства). Сделал себе кофе и кричит мне: «Федь, а где у нас сахар?» – «А вы, господин Пиза, разве не знаете, что злоупотребление сахаром приводит к преждевременному семяизвержению. Нам г-н Редлих рассказал, и мы уже неделю как избегаем сахара». Я сижу в соседней комнате, сжавшись в комок. «Что?» – слышу изумленный вопрос Эрнестика. Тут я не выдержал, зажал рот и сел на пол. Немцы все поняли, встали и покинули помещение.

Сразу после Нового года приехал сам Бадиан. Не раздеваясь, он подошел к моему столу и со словами «Идиот…» бросил на стол листок бумаги. Смотрю – бланк фирмы «Тиссен», внизу подпись «Президент». Читаю – «…довожу до Вашего сведения, что Ваш московский сотрудник г-н Редлих позволил себе в течение целой недели насмехаться над нашими сотрудниками». Я ждал разгона, но Володя подошел ко мне и просто сказал: «Дурак ты – это же немцы, они юмора не понимают». Но моя летучая фраза о злоупотреблении сахаром вошла в золотой фонд «Дельты».

С журналистикой было завязано, но навыки не были утрачены.

К 30-летию окончания Второй мировой войны Агентство печати «Новости» вдруг вспомнило обо мне и попросило подготовить материал «Свадьба в венском лесу» (в Австрии этот материал был опубликован под заголовком «Встретимся в Вене»)

Моему рассказу предшествовало предисловие от редакции газеты, где был опубликовано мое повествование.

К концу войны австрийская сторона насчитывала огромные потери. Погибшие и раненые, пострадавшие от воздушных налетов, беженцы, но потери победителей были несравненно выше. Почти 30 тысяч советских солдат отдали свою жизнь за восстановление государственности Австрии. О судьбах наших людей мы писали неоднократно. Поэтому сегодня мы представляем вам рассказ о солдатской парочке, для которой конец войны в Австрии стал началом новой жизни. Этот рассказ нам любезно предоставило советское Агентство печати «Новости».

Шел 1939 год. Фрезеровщику Московского механического завода только что исполнилось 18, а его подруге Ане из подмосковного Красногорска 17. Они хотели вскоре пожениться, но этому не суждено было сбыться. Тревожные времена требовали укрепления военного флота. Михаила призвали в армию.

Задачей молодого подводника была охрана морских границ страны. Каждый день нелегкой службы на флоте приближал его встречу с любимой Анютой. Старшему матросу Рассказову уже был подписан отпуск, и тут… началась война.

В Москву полетело письмо: «Жди меня! Я обязательно вернусь!» Буквально через день тяжело раненого Мишу доставили в лазарет. Несколько месяцев врачи боролись за его жизнь. Он снова стал ходить, но о море, как сказали врачи, ему пришлось забыть. Из письма, полученного еще в лазарете, он знал, что Аню эвакуировали в Новосибирск. Путь из лазарета на фронт лежал как раз через него. Радость встречи была преждевременной – за несколько дней до его приезда в город Аня добровольцем ушла на фронт.

Где же Михаил?

Аню послали в Тамбов – в центр подготовки радистов и телеграфистов. Учеба давалась ей легко, но из головы не выходила мысль: «Что с Михаилом? Где он?» Командование фронта сообщило, что Рассказов отбыл в Москву, а Москва не знала, где он. Тогда она написала письмо матери Михаила. Удача! Мишина мама сообщила ей, что Миша действительно был в Москве, что он здоров и добился восстановления его на флоте, что служит теперь на бронекатере вновь созданной Дунайской флотилии на Черном море. Теперь у Ани была и полевая почта Михаила.

Жить стало легче, появилась надежда наладить переписку с любимым и, возможно, даже встретиться. Вскоре Аню перевели на 2-й Украинский фронт. Была ранняя весна 1944 года.

Михаил и Аня часто переписывались. Их части стояли недалеко друг от друга, и иногда предоставлялась даже возможность передавать весточки с попутными матросами.

Вот так, бок о бок – он по воде, а она по суше – они прошли всю Румынию, освободили Белград и Будапешт и приближались к Вене.

Золотая свадьба

Наступило 11 апреля 1945 года. Именно в этот день проходила одна из последних военных операций: десантная группа Дунайской флотилии должна была спасти Имперский мост. За день до этого Михаил получил письмо от Ани: «Дорогой Миша, береги себя. Осталось не долго ждать…» Именно в этот день за всю войну Михаил испытал чувство страха.

Мир, любовь, счастье

Этот бой предстояло еще пережить. Он бился не только за Имперский мост, он дрался за свою любовь, за право обнять свою любимую спустя шесть лет разлуки. Он был уверен – там, в освобожденной Вене, он обретет то, за что боролся все эти годы: мир, любовь, счастье.

Вена свободна. Войска 3-го Украинского фронта встретились с войсками 2-го. Но как ему найти сержанта Аню Емельяненко?

Вскоре пришла открытка от Ани. Открытка с видом местечка Штокерау, что под Веной. Это была зацепка! На «попутке» он добрался до ее части и нашел свою подругу спустя шести лет разлуки…

Сразу же после окончания войны Михаил Рассказов и Аня Емельяненко отпраздновали в венском лесу веселую солдатскую свадьбу. Затем демобилизация. Бывший матрос Дунайской флотилии снова стал фрезеровщиком ММЗ. Сегодня у Рассказовых двое детей – дочь и сын.

Землетрясение в 1988 году в Армении потрясло весь мир. Наша фирма тоже не осталась в стороне. Руководство фирмы вышло с предложением построить в Спитаке австрийскую деревню. Идея была подхвачена господином Рогнером, продвигавшим в то время идею так называемой потерянной опалубки. Он с успехом занимался вопросом реконструкции гостиницы «Националь» и любыми средствами хотел зацепиться на советском рынке. Был брошен клич в центральной австрийской прессе, и начался сбор средств. Уже через пару дней я летел с ним в Ереван, а оттуда в сопровождении работников ЦК мы поехали в Спитак. Вот тут я дал волю моим почти забытым навыкам репортера – мои снимки на протяжении нескольких недель не сходили со страниц венской газеты «Курир». В кратчайшие сроки были собраны необходимые средства для строительства австрийской деревни. К сожалению, с тех пор я так и не побывал больше в Армении…

Как я уже упоминал, я объездил в качестве сотрудника иностранной фирмы практически весь Советский Союз – не был только во Владивостоке и Мурманске. Знаком практически со всеми руководителями в самых разных областях – и производства, и руководства республик и областей. Были среди них, безусловно, запоминающиеся личности, но мое сердце по сей день принадлежит одному – Генриху Алексеевичу Филиппову – министру торфяной(топливной) промышленности Белоруссии. Монолитный мужик, хозяин, интеллигент. Если не ошибаюсь, он был одним из уникальных долгожителей-министров в СССР (16 лет в кресле). С ним было легко работать и трудно договариваться. Его не боялись – уважали все: и свои, и иностранцы. С ним было бесполезно спорить, ибо он был специалистом экстракласса, фанатиком своего дела, притом смотрящим далеко, на многие годы, вперед. Уже наше первое знакомство с ним (а прилетел я в Минск вместе с Бадианом) было трогательным. Генрих Алексеевич по своим каналам уже знал, что Владлен Бадиан был малолетним узником трех немецких лагерей на территории Белоруссии и освобожден партизанами. Он встретил Бадиана не как австрийского коммерсанта, а как старого знакомого – обнял, расцеловал и сказал теплые слова, связанные в основном с его трудным партизанским детством. Бадиан уже много лет не употреблял спиртного, но неожиданно теплая и трогательная встреча заставила его сделать исключение (к трапу самолета нас доставляли уже на машине). Только Филиппов сумел организовать работу по модернизации торфодобывающей и перерабатывающей промышленности Белоруссии таким образом, что они на много лет опередили более богатые и качественные торфа Прибалтики и России.

Генрих Алексеевич был неординарным министром. Он никогда не командовал, а работал вместе со всеми в одной команде единомышленников, в едином порыве. И способы работы у него были поистине революционными. Уже на взлете своей карьеры он внимательно подошел к выбору себе помощника. Выбор пал на молодого специалиста Хожевца Михаила, который был направлен после окончания Белорусского политехнического института в распоряжение министерства. После получения диплома Михаил более года отработал в двух отделах министерства и после этого был рекомендован помощником. Михаил по диплому был инженером-механиком в торфяной области, но министру этого оказалось мало. Он, несмотря на напряженный график работ, обязал его поступить на вечернее отделение иняза – выучить английский язык. Филиппову нужен был не только специалист-торфяник, но и сотрудник, которого он мог лично привлекать к установлению и развитию новых направлений международного сотрудничества и успешно осваивать внешний рынок. Следует отметить, что по его инициативе на должность Генерального секретаря Международного торфяного общества был выдвинут директор института «БелНИИтоппроект» Давыдик Иван Иванович, который успешно проработал в Финляндии более 6 лет, в том числе представляя интересы всех торфяников бывшего СССР. Филиппов вникал в самые мелочи бизнеса, которые, казалось бы, не должны были интересовать министра, – транспортную логистику, создание собственной упаковочной базы, производство новых товаров (он был одним из авторов метода производства торфо-минеральных гранулированных удобрений на основе торфа, что способствовало его эффективному использованию в сельском хозяйстве и облегчало его транспортировку и хранение; именно при нем начали производить первые в Союзе торфяные горшочки для рассады, на базе датской технологии из бумажно-торфяной массы наладили производство упаковки для яиц, появились линии по производству торфяных субстратов для выращивания овощей, цветов и декоративных растений). Да и самое первое белорусско-австрийское совместное предприятие было создано именно при Филиппове, где он впоследствии работал в качестве советника до конца своей жизни.

Хочу особенно отметить редкое чувство юмора министра Филиппова – ни одни переговоры не проходили без свежего анекдота от министра. Умел он пошутить и в серьезной обстановке. На одном из зарубежных конгрессов торфяников он должен был выступать с докладом «Достижения торфяной промышленности Беларуси в области комплексной переработки торфа». Однако Филиппов, видя, что аудитория несколько утомлена от серьезных выступлений докладчиков, решил начать свое выступление, анонсировав свой доклад как «Технология получения водки из торфа». В зале произошло оживление, и Генрих Алексеевич попросил присутствующих кратко записать основные технологические процессы. Встал: «Очень просто – записывайте. Берем пару мешков торфа. Записали? Хорошо. 1. Технология производства торфяного брикета всем известна. 2. Полученный брикет засыпаем в бункер машины. 3. Продаем машину брикета «налево». 4. На вырученные деньги покупаем три ящика водки». Зал взорвался от смеха!!! Затем он продолжил официальный доклад, который был ранее анонсирован в программе симпозиума.

К сожалению, он «сгорел» на работе – сердце не выдержало, и в июне 1993 года его не стало… Когда выдается возможность посетить Минск, я всегда хожу к нему на могилу. К сожалению, таких беззаветно преданных делу специалистов-руководителей я сейчас не встречаю.

Вот уже почти 20 лет я в фирме, но так ни разу и не был в Австрии. На предложения иностранных коллег посетить их предприятия я обычно отвечал, что много работы – некогда. И, наконец, в 1989 году мне дают загранпаспорт и возможность вылететь на переговоры в Гамбург. Но что это, моя фамилия написана неправильно – “Redlikh” вместо “Redlich”? Со свойственной мне наивностью иду в МИД и говорю, что у меня немецкая фамилия и пишется она по-другому. Ухоженный, циничный клерк осмотрел меня с ног до головы и, не отрываясь от своих ногтей, бросил: «Скажи спасибо, что такой дали!» Очередной раз мордой по столу, но без последствий. После переговоров в Гамбурге лечу домой, в Москву, через Вену. В фирме обрадовались не столько моему долгожданному визиту в Австрию, сколько возможности загрузить меня под завязку. Набралось два чемодана документации (различные договоры, техдокументация к ним, каталоги и пр.) Было ясно, что будет перевес и придется платить за лишние килограммы. Поэтому дали мне в сопровождающие нашу венскую сотрудницу Ирину Райнер с кредитной карточкой фирмы. На стойке оформления вылета мои чемоданы поставили на весы. «У вас 60 кг лишнего веса. Придется заплатить». Ирина полезла уже за карточкой, а я решил проявить инициативу. «Соедините меня, пожалуйста, с господином Богдановичем». Богданович долгие годы был главой австрийской авиакомпании в Москве и лишь совсем недавно покинул насиженное место и возвратился в Австрию. Я был на его прощальном вечере в ресторане, и, вообще, он был мне многим обязан – я зачастую выручал австрийскую авиакомпанию и его лично, используя мои многочисленные связи в Москве. Меня соединили с ним. «Федор, ты в Вене? Что ж не объявился раньше. Какие проблемы?» Я сказал, что у меня перевес. «Передай трубочку». Далее я услышал «Да, господин Богданович, да… но у него 60 кг… Да, понимаю, но 60 кг. . . Да, да, слушаюсь». Она пожала плечами и пожелала мне счастливого полета. А Ирина вернулась в фирму со словами: «Этот Редлих – первый раз в Австрии, и такие связи!»

После моей первой поездки за рубеж меня как прорвало – я летал в Вену как минимум раз месяц. Жизнь наладилась! Правда, мою жену нигде не брали на работу в штат под тем предлогом, что ее муж работает у иностранцев. Она преподавала на курсах Внешторга, преподавала в ГКЭС (Государственный комитет по внешнеэкономическим связям), но только как почасовик: 1 час занятий – один рубль!

Дружба из детства – самая надежная

В один прекрасный день я получил письмо из украинского отделения Красного Креста в Харькове.

Тут надо сделать небольшой экскурс в мое австрийское детское прошлое.

Когда моего отца после войны откомандировали в Вену, то жили мы в огромной трехкомнатной квартире какого-то нациста в престижном 5-этажном доме на 2-м этаже – 3-метровые потолки, одна ванная комната метров 30. Моя маленькая комнатка (видимо, бывший кабинет) метров в 15 имела балкон и выходила во внутренний дворик. А на последнем этаже жила семья Титтл – г-жа Эрна и ее 9-летний сын Хайнц. Его отец погиб в 1941-м под Москвой, но Хайнц не держал злобы на русских. В свои девять лет он рассуждал логично: «А что мы потеряли в России? Зачем мы туда полезли? Вот если бы русские на нас напали и мой отец погиб у себя дома, защищая меня и маму, я бы возненавидел вас». Одним словом, мы были друзья не разлей вода. У нас был даже свой «телефон». В спичечный коробок продевалась суровая нитка, аналогичная конструкция была у Хайнца. Нить натягивалась, и я, стоя на балконе, говорил в свой коробок, а Хайнц на своем балконе, приложив коробок к уху, слышал, что я говорю. Потом говорил он, и я слушал свой коробок. Можно было, конечно, кричать и обходиться без «телефона», но мы ловили кайф при этом.

Когда летом 1952 года я с мамой уехал из Вены, контакт с Хайнцем был потерян. В то время не очень-то приветствовалась переписка с капиталистической заграницей. Одним словом, связь с моим другом была потеряна.

И когда в 1989 году я наконец-то стал выезжать за рубеж, то первым делом пошел навестить моего друга детства. В квартире Титтл жили новые люди – фрау Эрна давно уже умерла, а ее сын Хайнц, не желавший служить в какой бы то ни было армии (служба в австрийской армии, кстати, сродни нашим военным сборам – на субботу и воскресенье даже домой отпускали), покинул родину и уехал в Австралию. Больше мне о нем ничего узнать не удалось.

И вот в трудные 90-е я вдруг получаю письмо из харьковского отделения Красного Креста, в котором сообщалось, что меня разыскивает некий господин Титтл. Немедленно звоню в Харьков и узнаю, что разыскивает меня по поручению Хайнца какой-то немец из ФРГ, по делам фирмы приехавший в Харьков. С большим трудом уговорил их дать мне телефон этого немца. Немец этот оказался весьма осторожной персоной – никак не хотел дать мне координаты моего друга детства, постоянно твердил, что обязан узнать и сообщить Хайнцу мой адрес и телефон. И только когда я убедил его, что хочу, чтобы мой звонок ему стал настоящим сюрпризом, он поведал мне историю с Красным Крестом в Харькове.

Федор Редлих с другом детства Хайнцем Титтлом

Этот немец отдыхал в Италии и совершал круизную морскую поездку вокруг Италии мимо берегов Испании и обратно. Капитаном этого судна был… господин Хайнц Титтл. Как-то в разговоре немец рассказал, что частенько бывает на Украине в Харькове. И тут капитан заметил: «А у меня там где-то мой друг детства живет. Может, найдешь его». Вот так через украинский Красный Крест они меня и нашли. Но самое интересное было потом. Через месяц я был по делам фирмы в Вене и первым делом позвонил в город Удине, что на севере Италии, на границе в Австрией. К телефону подошел сам Хайнц. «Ну, ты, засранец, сбежал из Австрии и пропадал черт знает где целых 25 лет…» Хайнц сразу же узнал меня по голосу и манере подкалывать. Мы проболтали по телефону, благо звонил я с фирмы, почти с час. И он поведал мне свою жизнь.

Он действительно убежденный пацифист и искатель приключений. Продав квартиру в Вене, уехал на край света – в Австралию. Сменил множество профессий, но больше всего его тянуло море. Получил несколько морских специальностей и в конце концов сдал экзамен на капитана. Несколько лет упорной работы, и он стал обладателем шикарной морской яхты. Еще пара лет капитанства у берегов Австралии, и он берет курс на Европу. На своей яхте он пересек несколько океанов и бросил якорь на севере Италии в Удине. Ни жилья, ни семьи, ни работы – жил прямо на яхте. Подрабатывал тем, что возил туристов по Средиземному морю. Было ему уже под 50, и пора было подумать о семье.

Любимая девушка у него уже была. Но куда он ее приведет – на яхту? И тут Хайнц совершает крутой поворот в своей жизни – он продает яхту, покупает участок земли, строит дом и небольшую гостиницу, открывает ресторан австрийско-итальянской кухни под названием «Хайнц». Жена со своей стороны делает ему подарок – двух сыновей-погодков. Вся семья свободно говорит по-немецки, а Хайнц, в совершенстве владевший уже английским и французским, выучил еще и итальянский. А как же море, спросите вы. Море осталось его хобби и дополнительным заработком. Летом, когда в Удине большой наплыв туристов, он берет напрокат судно и, имея диплом капитана со знанием основных европейских языков, оставляет ресторан на жену с сыновьями и отправляется в море. В одном из таких круизов он и попросил немца найти своего друга детства. Свой шаг он объяснил довольно просто: «У вас, как пишет наша пресса, дела сейчас не очень-то идут. Вот я и подумал, а вдруг мой друг там у себя в России бедствует и я могу ему чем-то помочь…» У меня слезы навернулись…

Через год, будучи с Николаем Рахмановым в Риме, мы решили сделать небольшой крюк и вернуться в Австрию через Удине, благо город стоит практически на австро-итальянской границе. За пару дней до планируемого визита я позвонил жене Хайнца и спросил, будет ли он в это время на месте. Попросил ее не говорить супругу о нашем визите. Мы довольно быстро нашли ресторан «Хайнц», припарковались. Открыв дверь в ресторан, вижу у барной стойки 120-килограммового бюргера в белом халате. «Привет, засранец, русский десант прибыл!» Вы бы видели, с какой легкостью он перемахнул через стойку. Словами нашу встречу трудно описать! Весь вечер мы вспоминали наше детство, шалости и подвиги. Заночевали в его гостинице и утром отправились в Австрию.

Бадиан (первый слева) на переговорах в Минске. Филиппов – второй справа

Утром Хайнц предложил мне осенью приехать к нему. «В октябре ваш мэр Лужков зафрахтовал мое судно и приедет с целой командой своих друзей. Приезжай – я оформлю тебя матросом, заодно попереводишь». Пришлось объяснить Хайнцу, что я слишком хорошо знаком с Юрием Михайловичем по работе и совместному предприятию нашей фирмы с Главмосстроем, так что мое появление на судне может быть неправильно понято.

На прощание, зная, что Рахманов очень любит пиво, подарил ему литровую кружку с надписью «Пиво с друзьями намного вкуснее».

Вот такой у меня друг детства – австриец, отец которого погиб под Москвой.

Беда пришла, откуда я ее не ждал. В доверие к Бадиану в Лондоне втерся банковский клерк, австриец Андреас Вайтцер. Не знаю, чем он его прельстил, но Володя взял его в фирму, дал практически вторую в иерархии должность. Он явно выделялся среди нас, которых связывала общность происхождения, судьбы и взглядов. К тому же он был не чист на руку. Я неоднократно ловил его на приписках, левых делах, но он выкручивался, пользуясь благосклонностью самого Бадиана. Мои разговоры с Бадианом были безрезультатны: «Ты просто предвзятого о нем мнения. Постарайся сработаться с ним». Последней каплей в наших отношениях стал инцидент с рекламацией на поставленный фирме «Шюман» гатч. Дело в том, что немецкая фирма то ли ошиблась в расчетах, то ли сочла требования советской стороны заниженными, но в конечном итоге перевела нам сумму, в два раза превышающую затребованную. Поскольку этот контракт вел я, то я предложил Вайтцеру половину переплаченной суммы отдать венским сотрудницам в виде премии, а вторую по заслугам за проделанную работу должен был получить я. Девочки в Вене свою долю получили, а вот на вопрос «Где же моя доля?» Вайцер ответил: «А ты же от своей доли отказался». Бадиан, как всегда, не стал принимать чью-либо сторону и велел нам самим разобраться. После откровенного на повышенных тонах разговора Вайтцер сказал мне прямо: «Кто ты и кто я? Уходи по-хорошему. Я буду платить тебе вплоть до твоего ухода на пенсию среднюю зарплату». До пенсии мне оставалось меньше трех лет, и я, не взяв с него письменной расписки, ушел из дорогой мне по сей день фирмы, которой я отдал свыше 25 лет жизни. Пару месяцев я, правда, исправно получал зарплату, а потом все кончилось… Справедливости ради стоит сказать, что через год с небольшим его все-таки поймали на крупных махинациях и он с треском вылетел из фирмы!

Из-за Вайтцера ушли еще несколько австрийцев, создавших в Москве свою фирму. Вот к ним в конце 1993 года я и ушел. Но это уже была не «Дельта», не было той атмосферы взаимопонимания, которая царила в моей старой фирме. И радости, желания работать с полной отдачей, как раньше, уже не было. Единственным радостным событием был август 1996 года, год моего 60-летия.

Все началось с того, что Генеральный консул Австрийской Республики в СССР Вякослав Фрайзитцер (кстати, непримиримый противник вступления Австрии в Шенген), с которым у меня сложились дружеские отношения, как-то спросил: «А что это ты, Редлих, все время ездишь с российским паспортом и берешь визу? Почему не ездишь с австрийским?» Я ему популярно объяснил, что я родился и вырос в Советском Союзе, никогда в Австрии не работал, а жил лишь пару лет ребенком после войны.

«Тут что-то не так. Твой отец приехал в СССР когда?» – «В 1934-м». – «А ты родился когда?» – «В 1936-м». – «А отец твой когда получил советское гражданство?» – «В 1939-м». – «Вот-вот! Ты родился австрийцем в эмиграции, и по австрийским законам ты австриец. Готовь документы». По собранным документам было видно, что я не служил в армии, не работал в государственных учреждениях, не имел доступа к секретной информации – ничто не препятствовало получению австрийского гражданства. И в день моего 60-летия в Посольстве мне торжественно вручили паспорт гражданина Австрии. Больше того, поскольку мне не «предоставили гражданство», а подтвердили по рождению, я мог сохранить двойное гражданство. Через пару недель после этого я вышел на пенсию.

Долго же ждал меня мой друг Николай Рахманов – почти 30 лет. Как только я вышел на пенсию, Коля сразу же пришел ко мне. «Все, хватит тебе бездельничать – доставай аппаратуру, будем работать!» Связи в посольстве Австрии у меня остались хорошие и сделать Рахманову годовую служебную визу мне не доставило трудностей. Сам же я теперь мог ездить по всему свету с австрийским паспортом. Кроме того, у меня были довольно хорошие отношения с послом – господином Францем Цеде. Особенно я зауважал его после инцидента с «Дубровкой» и захвата заложников. В утренних новостях сообщалось, что посол Австрии, доктор Франц Цеде, ранним утром прибыл к «Дубровке» и предложил взять его в заложники в обмен на детей. К сожалению, в последующих новостях этого сюжета больше не было.

Г-н Цеде был большим любителем фотографии, сам неплохо снимал и гордился тем, что пользуется объективами Красногорского завода. Я организовал ему поездку в Красногорск, встречу с директором завода. Мы осмотрели производство, и г-н Цеде получил ценный, достойный фотографа подарок. А вскоре господин посол предложил Рахманову и мне отснять замки, крепости и монастыри Австрии. Мы согласились и получили рекомендательное письмо от посольства ко всем организациям Австрии оказывать нам содействие. Так началась наша двухлетняя работа над этим интересным проектом. (Аналогичные письма мы получили от посольств ФРГ, Франции, Испании, Португалии, Венгрии, Норвегии и Швеции, так что после Австрии еще пару лет снимали исторические достопримечательности Европы.)

Первый раз в Австрию мы полетели. В аэропорту взяли машину напрокат, и работа началась. Николая ведь раньше вплоть до перестройки тоже не жаловали поездками за рубеж, даже в соцстраны. Когда ему пришло приглашение возглавить в Будапеште жюри международной фотовыставки, в райкоме партии, где он должен был получить «добро» на эту поездку, кто-то из членов райкома попросил Николая назвать страны, входящие в десятку «неприсоединившихся». Коля, естественно, этого не знал. Он просто попросил задавшего вопрос ответить ему, а кто такой был Луи Дагер. Никто из собравшихся не знал. Тогда Коля заметил: «Луи Дагер – изобретатель фотографии, а я собрался ехать на фотовыставку в качестве председателя жюри!» Никуда Рахманов не поехал!

И вот теперь мы дорвались, что называется. Жили мы в квартире у бывшей сотрудницы фирмы «Дельта», которая вышла на пенсию и жила за городом. С раннего утра мы уезжали на съемки возвращались уже затемно. Выпивали, ужинали и спать. Время летело стремительно. Уже в Москве проявляли пленки, делали контрольные отпечатки и готовились к следующим поездкам.

Вот уж никогда бы не подумал, что понадоблюсь Министерству путей сообщений (МПС, теперь – РЖД). В бытность мою сотрудником «Дельты», как я уже писал, мне приходилось заниматься торфом. Одним из наших клиентов было Гатчинское торфопредприятие, где директором был Анатолий Куст. И вот почти через десять лет после моего ухода из «Дельты» раздается звонок от Анатолия. Очень, говорит, важный вопрос – надо встретиться. Как оказалось, Толя давно уже ушел из торфяников, успел поработать замначальника Октябрьской железной дороги, а в настоящее время финансовый директор фирмы «Росвагонмаш» в системе МПС. Их фирма вплотную занималась среди прочего подготовкой строительства скоростных поездов. Пробную партию комплектующих (прислонно-раздвижные двери, вакуумные туалеты, аккумуляторы) на один вагон закупили через Тверской вагоностроительный завод напрямую в Германии. Весь же комплект на подвижной состав поездов планировалось закупить уже через Росвагонмаш. Что-то подсказывало Кусту, что цены завышены, и он пригласил меня на год-другой поработать у них в должности зам. начальника коммерческого отдела. Я согласился. Просмотрел контракт – все вроде бы в порядке. Но у меня же за плечами был уже опыт работы на «Дельте», и я взялся за дело. Перво-наперво узнал, кто еще в Европе делает такие же двери для скоростных поездов (двери эти не простые, а готовые выдержать удар при прохождении двух поездов мимо друг друга или вхождении поезда на скорости под 300 км в час в туннель). Оказалось, лишь в Испании, Франции и Австрии. Достал их адреса и запросил коммерческие предложения на эти самые, так называемые изобарические двери (долго искал перевод с немецкого, пока зам. генерального, сам железнодорожник по образованию, не подсказал мне). До получения ответа посетил завод в Австрии и Германии и имел уже представление о товаре. Через полгода получил, наконец-то, долгожданные предложения – от испанцев по-испански, от французов по-французски, от австрийцев по-немецки. Опасения Куста оправдались – у немцев цены были на 20% выше. Либо немцы пожадничали и завысили цену, либо вошли в сговор с тверчанами и поделили разницу…

Селфи с Рахмановым, снятое через отражения в зеркалах парижского подземного перехода

Когда настало время подписания контракта на полный объем дверей для всех составов, я пригласил в Москву представителя немецкой фирмы «Боде» г-на Шталя и объявил ему: «Завтра подписываем контракт. Одно маленькое «НО» – скидка 20%!» – «Что вы, что вы, это невозможно! У нас же уже есть пробный контракт с Тверью…» Я не стал юлить, вынул предложения от испанцев, французов и австрийцев: «Либо завтра в 10 утра мы подписываем контракт со скидкой в 20%, либо послезавтра я вызываю в Москву австрийцев». На следующий день контракт с немцами был подписан. Я сэкономил Министерству путей сообщений миллионы рублей и получил премию… 3500 рублей. «Вот, – сказал я Кусту, – теперь ты видишь, почему у нас в стране воруют. Я бы мог эту разницу поделить со Шталем и жить припеваючи».

Не лучше обстояли дела и с немцами. Известная на весь мир фирма «Сименс», правда, цены не завышала, но вот хваленое немецкое качество явно не подтверждалось. Брак в электронике зашкаливал. Кончилось все тем, что набралось 46 килограммов различных бракованных реле, что ставило под угрозу срыва сроки пуска поездов. Выход был один – лететь с этим сундуком в Германию.

Встретили меня приветливо, два дня ушло на проверку бракованных реле, признание рекламации, замену бракованных реле на новые, и вот я уже снова в аэропорту. Но если из Москвы я вылетел с таким сундуком без проблем, то в Германии возникли сложности. По их законам груз не должен превышать 30 кг (профсоюз грузчиков строго следит за этим). Мне предложили переупаковать мои 46 кг в два места, что я уже при всем желании не успел бы сделать. Я готов был оплатить грузчикам погрузку 46-килограммового сундука отдельно. Но тут вмешался начальник смены и сказал, что если даже они погрузят мой груз в Германии, то в России у меня будут аналогичные проблемы. Я стал уверять его, что у меня в Москве все схвачено, что я вип-персона и прочее. «А вы можете доказать, что вы ВИП?» – спросил он вдруг. «Конечно!» – сказал я, лихорадочно соображая, что же мне делать. «Вот моя золотая карточка ВИП!» С этими словами я вынул из портмоне действительно золотую карточку «Мир меха в Сокольниках». Он повертел золотом тисненую карточку в руках. Какое счастье, что рядом не оказалось никого, знающего русский! «ОК – грузитесь!» Я сразу же позвонил в Москву, так что там уже знали о моем прохиндействе, машина была подана прямо к трапу, а на работе был закатан шикарный банкет!

Через месяц-другой, закончив свою миссию в Росвагонмаше, я вернулся снова в объятия Рахманова – теперь уже надолго.

Вся Европа под нашими колесами

Интересно, но, став абсолютно свободным, получив возможность беспрепятственно ездить по миру, я потерял интерес не только к знакомству с миром, но и к фотографии как одной и составной части репортажа. Казалось, что все это я уже где-то видел. Долгие запреты и ожидания «запретного плода» дали о себе знать – я просто перегорел! Но Николай Рахманов, этот «перпетуум-мобиле» может завести любого. Идеи рождались у него из ничего.

Перво-наперво – не летать больше самолетом, а ездить на его «Паджеро спорт». И не через Белоруссию, чтоб не простаивать на польской границе в многочасовых пробках и не подвергаться унизительным мелочным проверкам, а через Финляндию в Ханко, далее паромом до Германии, а там, как карта ляжет. Сказано – сделано. Едем в Питер, огибаем его по окружной и уже к вечеру в Выборге. Короткий поход в магазин за харчем и выпивкой (не любим рестораны – дома уютнее, спокойнее и дешевле). С утра пораньше мы уже в пути. Как и ожидали, на границе практически никого. Единственная загвоздка – обилие нашей фотоаппаратуры, которую попросили всю переписать до последнего объектива, чтоб, не дай бог, не продать что-нибудь за границей. А вот станционный колокол позапрошлого века, подаренный моему итальянскому другу Романо ди Франческо и лежавший у нас под задним сиденьем в машине, никто не заметил. Романо не рискнул везти его самолетом, а я, кстати, согласившись доставить ему колокол, даже подумать не мог, что он представляет историческую ценность. Повезло!

Свадебный кортеж

Была уже весна, но на дорогах еще местами лежал снег, а с придорожных скал-валунов свисали сосульки наледи. В красочный, залитый солнцем залив, на котором стоит порт Ханко, приехали загодя. Походили и наметили точки съемок, чтобы на обратном пути не искать И правильно сделали, ибо через три недели, когда мы возвращались уже ближе к закату, мы прямиком направились к нашим валунам и сделали отменный снимок северного заката.

Я впервые плыл (правильнее, по-морскому «шел») на пароме и замечу, что это совсем не то, что мучиться от качки на гидрографическом судне в Тихом океане. Никакой тебе качки, уютная каюта. На средней палубе, в ресепш, познакомились с финном, прекрасно говорившим по-немецки. Оказалось, что мать у него немка, а отец финн, и он вырос двуязычным. Дал нам адрес матери в Германии и сказал, что она будет рада видеть у себя гостей из России. Мы действительно навестили ее, чем доставили немало хлопот в ее вдовьем хозяйстве – кроме нас, в гости к ней завалились еще две ее подружки, так что спать нам пришлось на матрасах в прихожей. Вечер прошел в незабываемой дружеской атмосфере, тем более что бутылка русской водки у нас была припасена заранее.

В Росток прибыли утром и прямо с парома двинулись на юг. Через каких-нибудь десять километров Коля заметил, что за нами неотступно следует полицейская машина и, хотя мы ехали ниже дозволенной скорости, она нас не обгоняла. Наконец, полицейская машина обогнала нас и приказала остановиться. Правил мы не нарушали, документы у нас были в порядке. Полицейских интересовал один вопрос – есть ли у нас икра и сколько? Мы ответили отрицательно. «Не может быть, чтобы у вас не было икры! Все русские везут икру, чтобы продать!» Тут я позволил себе вспылить: «А если я скажу, что все немцы – антисемиты и фашисты! Вас это не обидит?» Проверив еще раз наши документы и увидев письмо от германского посольства, что мы журналисты и нам надлежит оказывать содействие, блюстители порядки извинились, и мы спокойно продолжили путь. Надо заметить, что в ту пору еще не было навигаторов (да мы с Николаем и сегодня не разбираемся в них), так что приходилось ехать по автомобильному атласу. Коля смотрел на дорогу, а я, упершись в карту, командовал, на каком километре куда сворачивать. У нас уже заранее на карте были обозначены места, которые мы хотели поснимать. Увы, не ко всем замкам (а в основном нас интересовали именно они) мы смогли найти дорогу. И тут нам совсем неожиданно недалеко от Франкфурта попался маленький аэродромчик. Заехали. Спрашиваем, а можно ли на часик арендовать самолет, чтобы поснимать замки. Молодые ребята взяли свои летные карты и мигом показали на них, где и какой находится замок. У Коли глаза загорелись – «мы же пару дней езды по дорогам и сколько бензина сэкономим!» Узнали цену – 80 долларов за полет. Согласились. И вот мы уже в легкомоторном самолетике кружим над Рейном. Мне-то легко – у меня простенькая камера 36×24, а у Николая его кардан с двусторонними кассетами 13×18. Одним словом, отсняли где-то 5 или 6 замков и по сей день мучаемся и не можем угадать, какие замки мы сняли.

Скала в тумане. Австрия

Самое интересное и запоминающееся случилось под вечер. Дорога плавно шла то вверх, то вниз. Скорость на автобане 130 км/час. И вдруг… из-за горизонта выплывает гора, наполовину снизу укутанная туманом, а сверху сказочный замок! Коля – по тормозам. Выскакиваем и первым делом ставим сзади аварийный треугольник. Коля встает перед машиной, устанавливает штатив, крепит камеру и готовится к съемке. Вдруг, откуда ни возьмись, дорожная полиция. Хватает в охапку Колину аппаратуру и командует, чтобы мы сели в машину и следовали за ними. Через минуту мы свернули в «карман», и началось разбирательство. Мы ошарашены и не понимаем, в чем дело. Мы же поставили аварийный знак! Я вынимаю посольское письмо, подтверждающее, что мы журналисты, готовящие материал о замках Германии. И тут молоденький полицейский объясняет нам, что мы находимся на скоростном автобане (я перевожу). Коля влезает со своими комментариями: «У нас в России таких нет». Что в случае аварии и вынужденной остановки мы должны покинуть машину и уйти на обочину или в поле. Коля перебивает: «Но такая красота…» Полицейский продолжает: «За подобное нарушение на вас налагается штраф в 200 евро». Коля разводит руками: «Но у нас нет таких денег, мы простые фотографы, мы даже ночуем в машине…» Полицейский смотрит на этого странного пожилого человека: «А права-то хоть у вас есть?» Коля достает права, протягивает. Наступила небольшая пауза. Полицейский смотрит на своего напарника и, не скрывая удивления, протягивает тому Колины права: «На, посмотри – у него стаж больше, чем нам с тобой вместе лет». Тут я понял, что пора ловить момент. Говорю Коле, чтоб он достал свое портфолио о Кремле, где он на обложке в обнимку с царской короной. Беру книгу и на титульном листе пишу по-немецки «Германской дорожной полиции, самой справедливой и гуманной полиции Европы от русского нарушителя дорожного движения Н. Рахманова». Коля ставит автограф. Замечаю: «Эта книга с автографом классика фотографии стоит больше 200 евро». (Кстати, с тех пор Николая Рахманова с моей подачи среди друзей его все именуют не иначе, как «Классик»). И что б вы думали – они взяли книгу и даже объяснили нам, как скорее добраться до этого замка. Потом мы неоднократно пересекались с ними в городе, и они, завидя нашу машину, приветливо махали нам рукой.

О том, как мы снимали замки, сколько было порвано штанов и набито шишек, лучше помалкивать. А вот наиболее удачные снимки обязательно покажу.

Силосная башня со всеми удобствами

В конце 70-х я был с моим старым приятелем и коллегой по совместным советско-германским проектам Романо ди Франческо (представителем фирмы «Дойче Гарднер Денвер») на монтаже оборудования на Волжском автозаводе (ВАЗ) в Тольятти. После очередного застолья в уютном номере местной гостиницы он с некоторой таинственностью сказал мне: «Окажешься в Италии, приезжай в гости. Жить будешь у меня в силосной башне… со всеми удобствами». И вот мы в Италии, в небольшом местечке Сант о Мере, что на Адриатике.

А виноват во всем Бенито Муссолини. Да-да. Тот самый «дуче». В 30-е годы пришла ему в голову гениальная мысль – сделать Италию самой процветающей сельскохозяйственной страной мира, и он распорядился повсеместно строить силосные башни (ну как тут не вспомнить наш «кукурузный бум»). Под их строительство крестьянам выдавались льготные кредиты, и смышленые селяне охотно брали из государственной казны деньги. Как позже выяснилось, строили они «потемкинские башни» – никто и никогда ими не пользовался, а бóльшая часть средств была пущена на личные нужды.

Силосная башня

Так вот, одна из таких «потемкинских башен» оказалась на приобретенном Романо у разорившегося крестьянина участке. Человек рассудительный (коммерсант все-таки!), он решил на период строительства своего жилого дома переоборудовать силосную башню под временное жилье. Укрепил фундамент, сделал перекрытия, прорубил окна и двери, между этажами наладил приставные лестницы.

Но, как известно, аппетит приходит во время еды. Уже через год решил Романо обложить башню (приобретшую к тому времени некоторое подобие жилья) кирпичом, а заодно соорудить по периметру винтовую кованую лестницу. Дальше – больше. На нижнем этаже появилась канализация, туалет, душ. Вскоре был подведен газ и завезена новая кухня. Этажом выше оборудовали гостиную с телефоном и кабельным телевидением. Ну, а под крышей – спальня с кроватью во всю комнату. На крыше – солярий.

Отличаясь большой фантазией и умением все делать своими руками, Романо «закруглил» задние стенки мебели так, чтобы она вписалась в окружность башни.

Через год-два стены дома-башни уже обвивал виноград, а высаженные деревца вымахали так, что башню стало почти не видно. Сегодня это своего рода гостевой дом, который трудно описать словами – лучше один раз увидеть силосную башню со всеми удобствами глазами фотографа, которому посчастливилось там пожить.

Брецель – что это такое?

Пили в Германии и Австрии и пиво, и вино, и постоянно на столе присутствовали брецели – своего рода румяные посыпанные крупной солью рассыпчатые крендели. К тому же вспомнили, что зачастую на вывесках булочных красовалось это хлебобулочное изделие. Заинтересовались, откуда же взялось это замысловатое изделие. И вот тут мнения разошлись.

По одной старинной легенде, этот крендель был придуман одним баварским булочником, которому король поручил испечь булку, через которую 3 раза можно было бы увидеть солнце.

По другой, не менее распространенной, легенде когда-то монахи, желая отблагодарить Создателя за хлеб наш насущный, испекли хлеб, придав ему форму рук, скрещенных на груди в молитве.

Кстати, наше всем понятное слово «крендель» восходит к немецкому слову «крингельн», то есть «скручивать, сгибать». А выпекается этот самый брецель довольно просто – пшеничная мука, солод, дрожжи и вода. Перед выпечкой скрученное изделие на короткое время погружают в раствор гидроксида натрия, благодаря чему при выпечке оно приобретает типичный коричневый цвет. А вот откуда пошло само название «брецель», узнать довольно сложно. В свое время у нас в инязе был предмет «История языка», так вот, судя по логике, «брецель» мог произойти от немецкого «брехен» – ломать. А что, сходится – ведь этот крендель действительно не откусывают, а ломают.

Возвращаясь из Парижа в Австрию, мы оказались на берегу озера Вертер-Зее. И здесь ждало нас открытие – «Минимундус».

Весь мир на лужайке.

Минимундус – мир в миниатюре на берегу Вертер-Зее

Можно ли за полдня успеть сфотографироваться на фоне Китайской стены, постоять у Эйфелевой башни, обойти Собор Святого Петра в Риме и сверить свои часы с теми, что на башне лондонского Большого Бена? Оказывается, можно. Для этого надо всего-навсего посетить австрийский город Клагенфурт на берегу озера Вертер-Зее, что недалеко от итальянской границы.

2 Здесь на площади 26 тыс. м вот уже более сорока лет находится уникальный аттракцион «Минимундус» – 170 моделей заменитейших творений из 54 стран мира, начиная от древних шедевров архитектуры Египта, Греции, Римской империи и кончая такими взлетами инженерной мысли конца ХХ века, как здание оперы в Сиднее или космические корабли и высокоскоростные поезда Европы.

Чем отличается этот аттракцион от аналогичных заведений в других странах? «Минимундус», или, как его еще называют, «Мир в миниатюре на берегу Вертер-Зее», – частная благотворительная организация общества «Спасите ребенка. Австрия». В 1919 году, после Первой мировой войны, в период разрухи, голода и беспризорничества, в Австрии была создана международная организация «Спасите ребенка». Своей главной целью она считала оказание помощи обездоленным детям, и уже в 20-е годы она поддержала голодающих детей Австрии. В дальнейшем, руководствуясь «Женевской декларацией о правах ребенка», эта организация направляла огромные средства на оказание благотворительной помощи беженцам и жертвам катастроф, поддерживала приюты и детские дома как в Австрии, так и за ее пределами.

Она использовала все имеющиеся в ее распоряжении финансовые источники, в том числе и прибыль, получаемую от аттракциона «Минимундус» (за время его существования в нем побывало свыше 15 млн человек).

Чем замечательны модели с берегов Вертер-Зее? В других местах подобного рода макеты делают из папье-маше и дерева, а для экспонатов «Минимундуса», выполняемых в масштабе 1625, использованы те же материалы, что и их оригиналов, – мрамор, гранит, известняк, медь, латунь, золото. Несмотря на огромную территорию «мира в миниатюре», потеряться здесь практически невозможно. Обилие добровольных помощников, говорящих на различных языках, разветвленная сеть сувенирных и справочных киосков, а также выдаваемые напрокат «электронные гиды» – все это говорит об уважении к посетителю. Общаться с «гидом» не составляет труда: стоя у экспоната, набираете его каталожный номер, и «гид» выдает полнейшую информацию о макете.

Так что все, что мы с Николаем доселе не успели посмотреть и сфотографировать, мы с успехом наверстали на берегу озера Вертер-Зее.

Как становятся австрийскими рыцарями

Добрых два года по рекомендации посла Австрии в России господина д-ра Франца Цеде мы снимали замки, крепости и обители Австрии. Соответствующее письмо не только открывало нам все двери, но и давало допуск и на крыши самих средневековых построек и башни. В эти самые годы Николай увлекся коллажами, но поскольку в компьютерных делах он был абсолютным лохом (да простит он меня за такую оценку его познаний в компьютерных технологиях), то эта работа легла на плечи сына нашего коллеги Александра Шпикалова – Георгия или, как мы его по-свойски называем, Егора. Именно благодаря его умению возникли первые коллажные шедевры отснятых нами замков. В одном кадре компоновался сам замок, его интерьеры и отдельные детали убранства. Уже через два года вышло несколько календарей с замками Австрии.

Все наши работы были отпечатаны на металлике, а сами снимки перекачаны на цифровые носители и торжественно вручены замкам. На вопрос о гонораре ответ наш был для австрийцев явно неожиданным – «Мы дарим все это с правом публикаций». Нашу бескорыстность австрийцы оценили по-своему. Мы были посвящены в австрийские рыцари и награждены серебряными орденами Замка Локкенхаус. Оказывается, Рахманов и я стали единственными россиянами, получившими столь высокую награду. А всего к 2003 году насчитывалось лишь 22 иностранца, награжденных этим уникальным орденом, и среди них канцлер ФРГ Герхард Шредер и президент ЮАР Нельсон Мандела.

Высокая австрийская награда, однако, не вскружила нам голову, и мы продолжили снимать замки в Германии, Франции, Испании, Португалии, Чехии, Словакии и Венгрии – одним словом, везде, где мы бывали и где нам встречались замки. Новые календари не заставили себя долго ждать.

Если я буду перескакивать с одной темы на другую, из одной страны в другую, то только потому, что снова не вел дневник – все свободное время было отдано изучению карты и поисков дешевого жилья. Бывало, что с утра не знали, где окажемся вечером. Только в Париже мы точно знали, что остановимся у художника Стацинского, который вот уже много лет живет в Париже, и у него собственный дом. Дом – это громко сказано. Скорее это было похоже на огромный сарай, правда, со всеми удобствами. Теперь-то я понимаю, что такое «художественный беспорядок». Везде валялись предметы старинной утвари, сковороды, самовары, старинные лампы, зеркала в рамах и без, по углам стояли слегка прикрытые картины, под навесом и в самом доме полусломанные стулья времен какого-то Людовика, был даже деревянный велосипед. На ночлег нас определили на антресоли, куда мы поднимались по приставной лесенке, а чтобы ночью мы не спускались в туалет, нам был презентован синий эмалированный ночной горшок с ручкой. В Париже мы снимали календарь «Русские художники Франции», предстояло найти и посетить известных русских художников, эмигрировавших в различное время и по различным причинам во Францию. Первым в списке шел хозяин дома, который в дальнейшем сопровождал нас по французской столице. Сам процесс съемки вас вряд ли заинтересует, а вот о встречах с блюстителями порядка расскажу.

Закончив съемки в пантеоне Инвалидос, мы вышли на улицу и решили поснимать окружающий нас парк. Рахманов уже поставил штатив и укрепил свою кассетную камеру 13×18, которой с рук просто невозможно снимать, как к нам подошел полицейский. Как и все французы, он не говорил ни по-немецки, ни по-английски и, естественно, ни по-русски. Но все же я понял, что съемка со штатива по французским законам (или понятиям) является прерогативой профессионалов, а им положено специальное разрешение от мэрии. Как я ни пытался объяснить ему, что столь громоздкой камерой можно снимать только со штатива, – бесполезно. Тогда я поставил камеру на стоящий рядом мусорный контейнер и взглядом спросил: «Можно?» Он кивнул и сказал «уи» (что это «да», я понял и без перевода). Тогда я на слегка понятном ему английском сказал, что по-русски это называется «кретинизм». Как ни странно, но слово «кретин» французское, и он его понял. Вы бы видели, как он взорвался, он готов был меня растерзать. Но я с не свойственным мне спокойствием стал ему объяснять, что я сказал по-русски и не знаю, что это означает по-французски. Кое-как выкрутились.

Новоиспеченный рыцарь

Не прошло и дня, как я снова вляпался в историю. Снимали мы новый район Парижа – Ла Дефанс (за правильность написания не ручаюсь). Высокие современные дома стояли на расстоянии метров сто друг от друга. И если у Рахманова в его кардане были всевозможные уклоны, позволяющие не допустить «завала» (параллакс по-научному), то мне для этого надо было подняться метров на 20 выше. Взобравшись на маленькое кафе, я без труда перелез на строительные леса большого торгового центра и не спеша поднялся на нужную мне высоту. Закончив съемку, я тем же путем спустился вниз. Там меня уже ждали мужчины в черном и попросили следовать за ними. В подвальном помещении торгового центра они безуспешно пытались мне что-то объяснить. Как и полицейские, они не владели ни одним из мне знакомых языков. Минут через 15 пришел их шеф, сносно говоривший по-немецки. Я показал ему свое журналистское удостоверение и сказал, что поднялся на леса, чтобы избежать параллакса. Как фотограф фотографа (оказывается, он был большим любителем фотографии) он меня понимает, но я нарушил какую-то (не помню номер) статью Конституции Французской Республики. Я честно сознался, что не знаю не только французскую, но и с нашей не очень-то знаком. Тогда он пояснил, что я нарушил право частной собственности, поднявшись без разрешения на крышу кафе. Я вздохнул облегченно – «Я могу пойти и извиниться перед хозяином…» Но было поздно – закон обратной силы не имеет. Предложил заплатить штраф. Я вынул из кармана 2 евро – все, что у меня было. Объяснил, что мы живем у друга и находимся полностью на его обеспечении. «Тогда я вынужден вас арестовать на несколько суток». Я протянул руки, давая понять, что готов к аресту, и заметил: «Только давайте заедем к моему другу, у которого я остановился. Мы возьмем мой паспорт, и вы продлите мне визу на срок моего ареста. Дело в том, что наша виза завтра кончается, и мы с напарником намерены улететь». Он подумал пару секунд, махнул рукой и сказал: «Идите, но не нарушайте больше нашу Конституцию». Я вышел на улицу – Коля продолжал увлеченно как ни в чем не бывало снимать и даже не заметил моего получасового отсутствия.

«Эйфель» ночью

Полиция – лучший друг туриста

Не подумайте, что у меня какие-то счеты с полицией Западной Европы или я ее не люблю. Я вообще-то очень положительно отношусь к полиции, особенной западной. И когда у меня возникают трудности, я первым делом иду именно туда.

Я многие годы увлекался горными лыжами, и, когда мне разрешили выезд за рубеж, первое, что я сделал, – поехал в Альпы покататься на лыжах. Тем более что незадолго до этого наша фирма «Дельта» подписала вместе с фирмой «Фишер» с В/О «Лицензинторг» солидный контракт на строительство в Мукачево (Украина) фабрики по производству беговых и горных лыж. «Фишер» настолько была мне признательна за помощь, оказанную при переговорах и подписании контракта, что, когда я прилетел в Австрию, отблагодарила меня, экипировав с ног до головы – лыжи, палки, костюм, ботинки, даже нижнее термобелье, носки и шапочка. Похоже на взятку, не правда ли? 15 лет я ездил кататься на лыжах в одно и то же место – в Капрун, что в часе езды от Зальцбурга. В общей сложности я посетил Капрун 29 раз – бывал там и в марте, и в мае, и в августе, когда снег на леднике уже черный. Естественно, меня знали там все, тем более что я постоянно привозил в Капрун 3-метровые панорамы трасс и дарил их местному турагентству, за что получал бесплатный ски-пас.

Клошар. Альпы, Австрия

Забавный случай произошел раз около подъемника. Передо мной стоял немец, судя по произношению, саксонец. У него, как и у меня, были старые классические лыжи, когда практически все уже перешли на современные карвинги. Я стоял за ним и как бы между прочим заметил: «А нас на горе только двое на столь старых лыжах», на что он мне, улыбнувшись, заметил: «Ну, да – я из Германии и вы австриец». Я ему возразил, что я не из Австрии. Он поинтересовался, откуда, и я предложил ему угадать. Он перечислил все известные ему европейские страны – Венгрию, Чехию, Польшу, Югославию, даже Грецию упомянул. «Сдаюсь!» – сказал он. И когда я сказал, что я из России, он удивился: «Вы так по-немецки говорите…!» На что я ему заметил, что у нас и президент Путин говорит по-немецки. «Так он же из КГБ!» Не раздумывая, я отпарировал: «Кстати, мой лучший ученик». Он одним прыжком отскочил от меня метра на три. Раздался хохот всех операторов лифта – они-то знали, что я действительно журналист из России. И как мы потом ни пытались переубедить несчастного немца о моей непричастности к Путину, бесполезно – он избегал встречи со мной.

Возвращаюсь к полиции – каждый раз на полпути между Зальцбургом и Капруном я видел в окно поезда изумительной красоты замок. Запомнил станцию – Верфен – и в один из очередных лыжных отпусков решил поснимать этот замок. Поздно вечером вышел на станции Верфен, оставил рюкзак и лыжи на вокзале и пошел искать гостиницу. Городок маленький – я прошел его вдоль и поперек за полчаса, но ни одной дешевой гостиницы так и не нашел (все под 100 евро за ночь). Пришлось прибегнуть к проверенному способу – обратиться за помощью к полиции. В столь поздний час в отделении никого не было, пришлось позвонить в дверь. Открыл мне невысокого роста, весь в черной униформе молодой человек как две капли похожий на… нашего Путина. Я даже оторопел. Объяснил ему, что фоторепортер, приехал поснимать замок, но никак не могу найти на одну ночь недорогую гостиницу. Он снял телефонную трубку, куда-то пару раз позвонил и говорит: «22 евро с завтраком. Устроит?» Еще бы – я был на седьмом небе. Поинтересовавшись, где мой саквояж, сел в полицейскую машину и, забрав мои вещи с вокзала, доставил меня в гостиницу. «Завтра в 7 утра приходи в отделение – я покажу тебе лучшие точки, откуда можно снять замок». Так я познакомился с офицером службы «Кобра» Клаусом Йеггом. По чистой случайности я попал на него в Верфене – он как раз проводил там учения и тренинг с местными полицейскими по противодействию терроризму. Наша случайная встреча в Верфене переросла в многолетнюю дружбу, и каждый раз, когда я приезжал в Вену или Капрун, мы обязательно встречались. Сейчас он уже на пенсии, имеет свое частное охранное предприятие, но в каждый мой приезд в Австрию я непременно созваниваюсь с ним…

Клаус Йегг – офицер службы «Кобра-антитеррор»

Чтобы закончить столь приятные воспоминания об австрийской полиции, расскажу еще один забавный случай. У меня с Николаем Рахмановым остался один-единственный не отснятый по плану на день замок под Веной. До заката солнца осталось не больше часа, и мы, боясь опоздать, ехали, не обращая внимание на знаки. В одном из небольших городков останавливает нас очаровательная полицейский-блондинка. Так и так, превышение скорости – при разрешенной 40 вы ехали 60! Я сделал удивленные глаза: «Не может быть! Давайте мы сейчас развернемся и проедем еще раз – будет ровно 40». Она удивленно смотрит на нас: «Откуда вы такие умные?» Я достаю рекомендательное письмо австрийского посольства и объясняю, что до захода солнца осталось меньше часа и мы можем не успеть. «Хорошо, – улыбается она, – я передам на следующий пост, чтоб вас не тормозили. Удачной вам съемки!» Эх, нам бы таких гаишников!

Не хочу хвастаться, но если я был где-нибудь день-два – у меня везде остаются хорошие знакомые. Ребята удивляются, откуда у меня столько друзей? Идем мы, например, по Нашмаркту (продовольственный рынок) в Вене. Со всех сторон меня приветствуют. Вот бухарский еврей (ему уже за 70). Лет тридцать назад, когда меня первый раз выпустили за рубеж, узнав, что я из Москвы, попросил меня позвонить его родственникам в Бухару и сказать, что у него все в порядке (самому ему было звонить накладно). Через месяц я не только доложил, что выполнил его просьбу, но и сообщил ему радостную весть – у него появился новый племянник, которого назвали в его честь. Такое не забывается, и вот уже сколько лет он не просто здоровается со мной, но иногда угощает сладостями, а когда я покупаю что-нибудь у него, то берет чисто символическую цену.

Иногда во мне просыпался бывший журналист-пропагандист. «Прорвало» меня в Риме. Мы остановились с Рахмановым в международном студенческом доме-общежитии. Недалеко от центра, стоянка бесплатная и цены приемлемые. Вечером в зале, который в дневное время был столовой, – нечто вроде клуба по интересам, публика самая разнообразная, но в основном итальянцы, немцы и англичане. Увидев нас – стариков, говорящих по-русски, да еще с фотоаппаратами, стали отправлять в нашу сторону колкие замечания. Я не выдержал, подошел к молодому немцу и спрашиваю: «Что ты имеешь против русских?» – «Да вы…» и пошли если не прямые оскорбления, то всякие унизительные высказывания. «А ты хоть что-нибудь из русских писателей читал?» – «О! Достоевский, Чехов». – «Да? И на каком же языке ты читал?» Удивленный, не понимающий моего вопроса взгляд. «Так-так. Так ты не Достоевского читал, а пересказ его на немецкий язык и не известно еще, какого переводчика. Ты не читал Достоевского, а знаком с его произведениями – и то хорошо, А вот я могу тебе сказать, что читал Шиллера, Гете, Гейне» – после этих слов прочитал ему наизусть пару стихов Гете. Потом обратился к англичанину: «Вам могу сказать, что я читал Голсуорси в „Саге…“ „Собственник“. Правда, со словарем, но читал. А вы, молодые люди, ничего из наших не читали: слышали – да, знакомы по переводам – может быть, но не читали». Я разошелся и подошел к группе итальянских студентов. «Горация знаете?» – «Да, это наша национальная гордость!» – «А прочитать мне что-нибудь можете? Ну, к примеру, «Памятник». Не скрываемое удивление на лице итальянцев: «Он же писал по-латыни!» Вот тут настал мой звездный час – я встал и прочел по памяти:

Exegi monumentum aere perennius regalique situ pyramidum altius, quod non imber edax, non Aquilo impotens possit diruere aut innumerabilis. Создан памятник мной. Он вековечнее Меди, и пирамид выше он царственных. Не разрушит его дождь разъедающий, Ни жестокий Борей, ни бесконечная Цепь грядущих годов, в даль убегающих.

(Перевод А. П. Семенова-Тян-Шанского)

За все, что я помнил с первого курса иняза, – огромное спасибо нашему латынисту Виктору Дмитриевичу Сперанскому. Наступила гробовая тишина, а потом раздались аплодисменты. Мы раскланялись и ушли. Все последующие дни, встречая нас, обитатели этого интернационального общежития улыбались и приветливо кланялись нам. Да, зря меня в свое время не пустили собкором в Австрию – я б там навел шороху!

На следующий день мы снимали в центре Рима и никак не могли найти памятник волчице и Ромулу с Ремом. Спрашивал и по-английски, и по-немецки, и по-русски – безрезультатно. А по карте где-то совсем рядом. Останавливаю пожилого римлянина, напрягся: «Уби монументум лупус ромулус э ремус эст?» (явно с ошибками произнес). Мужик посмотрел на меня удивленно, потом повернулся и рукой показал – вот. Перед нами на колонне, стоящей близко к стене, возвышался этот небольшой и невзрачный на вид памятник. Коля сделал удивленные глаза: «Ты что, и по-итальянски шпрехаешь?» – «Да нет – это латынь» – «Но латынь же – мертвый язык?» – «Так я его на минуточку оживил!» Вот так, с юмором, мы и жили.

Наибольшие проблемы для нас – фотографов прошлого века доставляла фотопленка. Дело даже не в том, что ее иногда просто трудно было достать. Даже если пленка и была, то доставляла немалые хлопоты – купленную в железных коробках знаменитую черно-белую А-2 (кстати, одна из лучших отечественных пленок) надо было в полной темноте заправить в кассеты. Наиболее продвинутые фотографы имели специальные рукава для перезарядки. Особенно трудно это было делать в командировках. Вечерами тушили свет в комнате, залезали под одеяло или засовывали руки в пальто. Наибольшие же трудности выпадали на долю тех, кто снимал на плоскую пленку (9×12 или 13×18). Тут нужна была только темная комната. Именно на такую камеру снимал мой друг Николай Рахманов. Когда он отправлялся утром на съемку, у него в чемодане обычно лежали максимум 20 двусторонних кассет, т. е. он мог сделать 40 снимков. Израсходовав этот запас, надо было или возвращаться домой (а иногда мы уезжали за десятки километров от дома), или искать темную комнату.

В такую ситуацию мы попали в замке Сан-Мишель в Нормандии. Сам замок находится на острове, на высокой скале, у подножия которой расположен небольшой городок, живущий исключительно за счет туристов. Поскольку ночевали мы на берегу моря в машине, то и возвращаться нам было некуда. А имевшиеся для съемки этого поистине уникального места 20 кассет были израсходованы в ближайшие два часа. И мы начали искать темные комнаты. Первое, что мне пришло в голову, – полиция. Ведь там должны быть карцеры для задержанных. С большим трудом удалось объяснить полицейским, что нам надо. Мы обошли весь участок, но ни одной комнаты без окон, включая туалеты, так и не нашли. Пошли в гостиницу. Здесь нам повезло больше – один из номеров оказался свободным, и туалет был без окна, но для его обесточивания надо было выключить свет на всем этаже. Добрых 15 минут я мужественно держал оборону у электрощитка, пытаясь объяснить остальным гостям гостиницы, что моему другу нужна полная темнота в туалете… Моя миссия было выполнена блестяще, и ближайшие три часа Коля мог спокойно работать. Но, как назло, пленка снова кончилась, и вопрос «темной комнаты» стал для нас критическим. Ни о какой второй попытке воспользоваться гостиничным туалетом и речи быть не могло. И тут нам на глаза попался рефрижиратор, разгружавший возле ресторана рыбу. Решение было найдено. Водитель огромного рефрижиратора оказался на редкость сообразительным парнем и мгновенно понял нашу проблему: «Как только разгружусь, пожалуйста». И вот настал тот долгожданный момент, когда Рахманов по лесенке забрался в чрево машины и тяжелая многослойная дверь закрылась за ним. Раздался еле слышный голос изнутри: «Отлично, темно, как у негра в ж…» Томительно тянется время – 5–10–15 минут… Наконец раздается стук в дверь – сигнал, что можно открывать. Когда открылась дверь, первое, о чем я пожалел, что у меня в руках не было фотоаппарата. Вы, конечно, помните фильм Гайдая «Кавказская пленница»? Так вот это было продолжение – Коля стоял покрытый инеем, зубы у него стучали, а сам он так провонял рыбой, что мы еще долго не рисковали зайти в кафе погреться и выпить чашечку горячительного. Но наши приключения того дня не кончились. Не отъехали мы и двадцати километров, как стрелка нашего бензобака намекнула нам, что пора бы и заправиться. Было уже далеко за полночь, а бензозаправка все не попадалась. Наконец, практически уже на ноле мы остановились у современнейшей заправки. Да будь она проклята, эта автоматизация! – она работала только от специальных пластиковых карточек. Добрый час мы простояли у заправки в ожидании очередного клиента. С большим трудом нам удалось уговорить одного моложавого парня взять у нас наличные евро и заправить своей карточкой.

Сан-Мишель

Кстати, проблема с пленкой была не только у нас в России. Уже в начале XXI века в мире было резко сокращено производство обратимой широкоформатной пленки – в моду буквально ворвалась цифровая фотография. Роликовая и узкая пленка еще была в продаже, а вот размер 9×12 и особенно 13×18 был в дефиците. С большим трудом нам удалось скупить остатки (коробок 10) Кодака в Париже, но по прибытии в Прагу она была уже на исходе. Звоню в пражское представительство «Кодака» – безрезультатно. В представительстве «Фуджи» приветливый голос на мой вопрос, нет ли у них обратимой пленки 13×18, ответил: «А какой дурак снимает сейчас 13×18?» Пришлось ему популярно объяснить, что совсем случайно два таких дурака сейчас гостят в Праге. Последняя попытка – звонок другу в Лейпциг. Через полчаса получаю ответ, что у одного оптовика в холодильнике завалялась большая партия просроченной кодаковской пленки 13×18. На следующий же день почтой DHL мы получили увесистую коробку, и еще добрых пару лет Рахманов снимал на эту пленку.

Вечерняя Прага

Мозаика моих воспоминаний совсем неожиданно переносит меня снова в мое счастливое время работы на «Дельте». Работы было обычно так много, что мы зачастую засиживались допоздна на работе – ни о какой переработке или сверхурочной оплате и речи не было: надо – значит, надо. Сижу я уже поздно вечером (после 19 часов), как в офис вваливается шумная ватага австрийцев во главе с Бадианом (самолет из Вены обычно прилетал где-то часов шесть вечера). А я сижу весь в запарке в задней комнате. Заходят такие веселые, расслабленные, а у меня, как назло, перевод не клеился. О чем-то спрашивают меня под руку. И тут я со свойственной мне несдержанностью взрываюсь: «Не фирма, а бардак какой-то! Спокойно поработать не дают!» Бадиан, ни слова не говоря, вышел из комнаты. На следующее утро, за чашкой кофе, как бы невзначай замечает: «Ты в следующий раз выражения-то выбирай – я, между прочим, с мэром Вены приехал». Никакой выволочки. Инцидент был исчерпан. Зато в следующий свой приезд в Москву он как бы ненароком заметил: «Привет тебе от нашего мэра – очень ты ему понравился».

И ведь надо было так случиться, что в один из моих визитов в Вену, спустя десять лет, я встретил его на Мариахильферштрассе. Он шел по тротуару без всякой охраны, и люди приветствовали своего бывшего и глубоко любимого мэра. Я подошел к нему: «Добрый день, господин Грац!» Он поздоровался со мной, но, как я понял, не узнал меня. «Я прошу прощения, что в свое время столь неприветливо встретил вас в офисе нашей фирмы «Дельта» в Москве. Но я действительно был не в лучшем расположении духа, так ведь бывает…» И, что странно, он вспомнил тот вечер, узнал меня, засмеялся, обнял за плечи: «Да что вы, это чисто рабочий момент – я бы на вашем месте поступил точно так же. Заваливаются какие-то посторонние люди и мешают работе… Я все понял тогда. Это вы нас извините, что не вовремя и без предупреждения пришли». Одним словом, с этим мэром я бы сработался!

Как-то перескочил Португалию, страну, которую я очень полюбил за ее открытость, дружелюбие и желание говорить на любом доступном тебе языке. Уже в первый же вечер, когда мы на нашей машине забрались в отдаленный уголок Лиссабона и не знали, как вернуться домой, к нам подошел молоденький таксист. В таких случаях мы обычно брали таксиста, он ехал перед нами и доставлял нас к месту. Этот же парень просто сказал «Фоллоу ми – езжайте за мной». Буквально через 15 минут мы были у нашей гостиницы. Мы даже не успели его отблагодарить хоть каким-нибудь сувениром из Москвы – его и след простыл.

Но я же обещал о Норвегии. Сразу скажу: Норвегия – это вам не Испания и не Португалия! Если в Мадриде мы жили в самом центре в простенькой 3-звездочной гостинице с завтраком за 50 евро в сутки, то в Осло мы могли себе позволить лишь мотель за кольцевой дорогой с общим туалетом во дворе за 100 евро. К тому же, въезд в черту Осло стоил 20 евро (правда, это не касалось жителей Осло). Вот так, дорогой мэр Москвы, надо решать проблему иногородних в столице! Съемки проходили в рабочем режиме – с утра до вечера в трудах, поесть даже некогда. Вечером, когда мы открыли перед трапезой последнюю бутылку родной беленькой, встал вопрос, а что завтра. Дело в том, что в Осло вопрос с алкоголем стоит очень остро. Я не хочу сказать, что мы законченные алкаши, но после трудового дня принять свои 100 граммов – это святое! А в Осло алкоголь можно покупать только в ограниченном числе магазинов и то только после того, как ты купишь необходимое количество других товаров. В Осло мы были втроем – Рахманов, Синявер (тоже классик, но из Петербурга) и я. Я в вопросах выкручиваться из любых положений мастер международного класса. Говорю: «Надо идти в посольство – у них есть свой магазин для русских». Рахманов, со свойственной ему московской интеллигентностью, естественно, против. Тогда я применяю запрещенный прием, говорю: «Женя (это Синявер), мы какой-никакой, а коллектив, надо провести голосование». Результат был предсказуем – идем на поклон в посольство. На следующий день, прихватив с собой календари Рахманова и Синявера о Москве и Питере, иду на прием к пресс-атташе нашего посольства в Норвегии. Встретили меня очень дружелюбно. Объясняю, что мы делаем большой материал о Норвегии, часто встает вопрос о подъеме на крыши зданий, выходы в открытое море для выполнения специальных съемок. Как показала наша практика, лучшим пропуском в таких ситуациях является бутылка обыкновенной русской водки. И вот, уже после Финляндии, после Швеции, в Осло у нас кончился запас «пропусков». Сотрудник посольства понимающе глядел на меня: «Я доложу послу. Позвоните мне завтра». Ночь прошла в томительном ожидании. Утром, ни свет ни заря звоню в посольство. Прессатташе радостным голосом сообщает, что посол – большой поклонник творчества Рахманова, сам занимается фотографией и мы можем в любое удобное для нас время приехать в посольство и купить неограниченное количество водки. Скрипя зубами, наш казначей и распорядитель кредитов Н. Н. Рахманов едет с нами в посольство. Там нас погружают в посольскую машину, мы едем в посольский городок и закрытый (только для своих) магазин. То, что мы там увидели, напомнило мне валютные магазины «Березка» советских времен. Все, что душе угодно, и цены ниже плинтуса! Бутылка водки «Русский стандарт» в переводе на наши рубли вполовину дешевле. Мы с Синявером в один голос заявили, что нужно с учетом заходов в такие-то порты и города как минимум один ящик. Рахманов урезал количество наполовину. Наши уговоры и выкладки, что нам еще работать целых десять дней, не имели успеха. 7 бутылок и каждому по сувенирной бутылке «Фиорд» местного разлива. Что поделать – хозяин – барин, деньги у него. Но мы с Синявером сразу же оговорили: кончится запас раньше – откроем его сувенир.

Прямо скажу, Норвегия чудесная страна – гостеприимная, разнообразная, но очень дорогая, и к тому же нам ужасно не повезло с погодой. Май месяц встретил нас снегопадами, туманом и связанными с этим непредсказуемыми простоями в работе. Знаменитых фиордов мы практически не видели. Единственный сравнительно хороший день нам подарил Берген. Но, самое главное, уже на обратном пути домой, в Финляндии, у нас кончился запас наших «пропусков» и согласно договоренности мы открыли рахмановский сувенир. Лучше бы мы потерпели до Выборга – более отвратного сучка трудно себе было представить! Наш финансист признал свою неправоту, но нам всем от этого было не легче.

В марте 2014 года на меня неожиданно вышел бывший директор Олайнского торфопредприятия (Латвия) Никита Эглит. В советские времена меня связывали с ним не только производственные дела (мы поставляли им оборудование для модернизации добычи торфа и экспортировали готовую продукцию на Запад), но и чисто человеческая дружба – он был на редкость общительным парнем. Последний раз мы виделись где-то в конце 80-х в Вене, куда наша фирма «Дельта» пригласила его и других торфяников. Днем мы занимались производственными делами, знакомились с различными фирмами или ходили по магазинам и выставкам. А вечера коротали в уютных венских кафе. Любимым же нашим местом был «Бродвей-бар», где на рояле играл ассимилировавшийся венгр Белла. В баре всегда было полно посетителей из разных стран.

В один из вечеров в баре за одним с нами столиком оказались знаменитый пианист-аккомпаниатор Давид Ашкенази, к тому времени у нас практически уже забытая, а в свое время звезда эстрады – Капитолина Лазаренко и уже известный в то время экстрасенс Алан Чумак, которого я знал еще по работе в АПН.

Давид (все его звали, правда, Додик) сидел грустным и неразговорчивым – у него дико разболелась голова. Я быстренько сбегал к себе в гостиницу, благо она была рядом, и принес ему лекарство. Через полчаса он уже сидел за роялем и аккомпанировал Капе, а она восхищала нас своим удивительным голосом и давно забытыми романсами. Потом Додик стал развлекать нас. В своей жизни я много видел разных виртуозов, но то, что вытворял он, было просто трудно себе представить. В джазовой импровизации он играл Римского-Корсакова «Песнь индийского гостя». Вдруг он поднял правую руку и продолжил играть одной левой, а правой рукой, совсем не обращая внимания на то, что играет левая, заиграл… гимн Советского Союза. Две абсолютно разные мелодии звучали из одного рояля одновременно. Мы сидели, раскрыв рты!

В Париже

Никита Эглит снимал все это на видео, но уже через час забеспокоился – индикатор видеокамеры показывал, что аккумулятора хватить на десяток-другой минут. И тут вступил в игру Алан. Он вынул аккумулятор, покрутил его в руках, потер, что-то пошептал и торжественно произнес: «Я зарядил его – можешь снимать хоть до самого утра!» И что бы вы думали, Никита действительно снимал до самого утра. Алан совершил чудо.

И вот спустя четверть века я в Риге. Не узнать его было трудно – такой же высокий (где-то под 2 метра), но заметно прибавивший в весе (килограммов 160, если не больше). Неделю, которую мы провели у него в гостях, забыть нельзя. Жили в уютном доме в пригороде Риги, объездили на его огромном «кемпере» практически всю Латвию и даже посетили друзей в Литве. От некогда мощного торфопредприятия практически ничего не осталось. Зажиточный колхоз развалился – вся земля была поделена между новыми собственниками. Одному достался трактор, другому сеялка, третьему молотилка… Добыча и переработка торфа оказалась целиком в руках голландцев, сокративших до выгодного им минимума производство. В конце летнего сезона соседи идут друг к другу обмениваться техникой и не в шутку поговаривают, а не создать ли им новый колхоз.

Аналогичная ситуация и с некогда процветающими рыболовецкими колхозами. Все суда раздали в частные руки. С вступлением Латвии в ЕЭС владельцам судов было предложено утилизировать их и получить за это солидную по тем временам денежную компенсацию. Большинство клюнуло на эту нехитрую уловку – на всем побережье стоят как памятники некогда процветающему рыболовецкому краю разрезанные автогеном на части суда. Полученные от ЕЭС деньги, правда, быстро кончились, а разрезанные суда уже невозможно восстановить. Мы посетили одного дальновидного латыша, отказавшегося уничтожить свои суда. Сейчас он богатейший человек на побережье – сам ловит рыбу, сам ее коптит и солит, построил небольшой магазинчик в поселке, в который приезжают даже из Риги. А на рижском рынке в основном рыба норвежского, финского, датского и немецкого производства. Досадный осадок от посещения ранее процветающих предприятий сгладило посещение ресторана с доселе мне неизвестными блюдами. На внушительных размеров деревянном подносе (скорее, доске) подавалась полутораметровая сосиска с разнообразнейшим гарниром. Каждый обслуживал себя сам.

Из афиши узнал, что в Ригу с выступлением в крупнейшем зале столицы приезжает Владимир Познер. Ну как было не пойти и не поснимать? Чудесный вечер зачастую каверзных вопросов рижан и откровенных, аргументированных ответов Познера. Затем, уже в гостинице, непринужденная беседа с Володей, воспоминания нашей молодости и первых шагов в журналистике…

Через день я уже был в Москве. Прямо с порога жена встретила меня печальной новостью – умер Эрнст Пиза, мой школьный товарищ по Вене, глава Представительства фирмы «Дельта» в Москве. А буквально через час раздался звонок из Вены. Звонил Владлен Бадиан: «Федя, Эрнст умер – предлагаю тебе возглавить московское представительство». Вот так, спустя более 20 лет, я снова оказался в моей любимой фирме. Правда, из «стариков» там уже никого не осталось, да и профиль работы фирмы изменился до неузнаваемости. Эрнестик (так ласково звали мы его) был большим педантом, так что разбираться в его бумагах мне практически не пришлось. Осталось только засвидетельствовать мое почтение в австрийском посольстве, торгпредстве и некоторых российских учреждениях, с кем он имел дело. Никакой оперативной работы, как в старые времена. Иногда, правда, приходилось связываться с консульством по вопросу выдачи виз, посещать различные посольские мероприятия. Одним словом, «свадебный генерал». Но к такой работе я не был привычен, и, хотя отношение ко мне было более чем дружелюбным (все-таки я был старейшим сотрудником фирмы не только по возрасту), менее чем через год я покинул фирму. Было мне в то время уже 78 лет!

Теперь я стал настоящим пенсионером-бездельником со своим любимым хобби – производством кальвадоса, граппы, абрикосового, грушевого и сливового самогона, а также итальянского лимончелло с российской особенностью – крепостью 50 градусов.

Иногда в свободное время просматриваю свои фотоархивы и по просьбе друзей организую фотовыставки – естественно, безвозмездно, как и положено истинному ФОТОЛЮБИТЕЛЮ.

Когда появляется возможность, посещаю Вену. Мечтаю сделать путеводитель по Вене под названием «Вена из метро». Ведь туристы знакомы с Веной практически только по ее центральной части. А мне хочется подсказать, у какой станции метро какие есть достопримечательности, и снабдить свои короткие рассказы собственными фотографиями.

Черновые наброски уже готовлю и кое с чем хочу вас познакомить.

Если сказать, что я люблю Вену, то это значит – ничего не сказать. Я ее просто обожаю. За что? Да за все – за ее бесшабашность, которая, кстати, сродни русской. За ее гостеприимство, что в общем-то свойственно всем славянам, а австрийцы, как известно, это смесь чехов, словаков, поляков и уж в последнюю очередь, как утверждают сами австрийцы – немцы. (Посмотрите в венскую телефонную книгу – добрая половина Свобода, Хадличек, Смутек, разбавленные Сабо или Фаркаш.) Если вам когда-нибудь приходилось сидеть в компании немцев, то в конце вечера, когда официант приносит счет, все собравшиеся сбрасываются на оплату стола. У австрийцев этот номер не пройдет. В конце застолья, как правило, кто-то из собравшихся скажет: «Сегодня плачу я». В этом австрийцы славяне. Немецкий язык, правда, в Австрии государственный, но ни один немец, приехав в Вену, не поймет и половины из того, о чем говорят венцы. Ибо говорят они на венском диалекте, который хоть и несет в себе корни немецкого, но уж ах как далек от него. По своей мелодике он очень близок к идишу – та же певучесть, что временами кажется, что ты на одесском Привозе, только говорят они на другом зыке.

Австрийские филологи уже десятилетия доказывают, что есть австрийский язык и даже выпущен австро-немецкий словарь.

«А кибара ис ка хабара». Не буду вас мучить – это означает «полицейский не друг». Надо окунуться в историю языка, чтобы понять это. Кибара – это искаженное «куберер», в прошлом так назывались полицейские, курировавшие проституток. А само «куберер» восходит к еврейскому «кюббе» – притон. Да и венское слово «хабара» (друг) тоже еврейское. В венском диалекте несметное заимствование из идиш, ведь в свое время Вена была негласной столицей еврейства. Даже булочка (семмель) тоже еврейка (семмерле).

А попробуйте вы в аптеке объяснить, что у вас подагра – «гихт» по-немецки. В Вене этот недуг именуется «подагра» (с ударением на «о»). И не дай вам бог в ресторане попросить хрену по-немецки –«мерреттих». Официант вас сразу же вежливо поправит – «крен». Ну, чем не наш хрен.

Венский кулинарный язык вообще весьма оригинален. Если вы попросите на рынке ананас, то вам предложат клубнику. Иногда, чтоб не спутать клубнику с африканским фруктом, лучше сразу для верности попросить gartenananas (садовый ананас).

Предложат вам «говяжью летучую мышь», не удивляйтесь – это хорошо прожаренная, нашпигованная салом говяжья вырезка, которая своим внешним видом действительно напоминает летучую мышь.

А еще в совсем недавнем прошлом при желании купить венские устрицы вам предложили бы обыкновенных виноградных улиток. Еще в XVIII веке Австрия была метрополией этого удивительного деликатеса – их подавали в сахарном желе, запеченными или зажаренными на сале. Во время постов они неплохо заменяли мясо. После Первой мировой войны популярность венских устриц пошла на убыль, и лишь в 50-е годы они снова стали кулинарным хитом – на сей раз как образец французской кухни. А лет 40–50 назад венские устрицы снова заняли почетное место в разделе «Закуски» венских ресторанов, а в магазинах здорового питания можно купить консервированное рагу из венских устриц в баночках.

Вена. Апрель 2001 г.

Когда говорят о венской кухне, то почему-то в первую очередь вспоминают венский шницель. Попросту говоря, шницель – это хорошо отбитый кусок мяса (говядины, телятины или свинины, в последнее время делают в Вене шницели и из индейки), обваленный в сухарях и обжаренный в обильном количестве масла. К шницелю обычно подают солидный гарнир – картофельный салат, зелень, майонез. К сожалению, хороший шницель в Вене сегодня найти сложно. В целях экономии заготовку шницеля отбивают настолько тонко, что в результате получается жареная хрустящая корочка со следами мяса. Неслучайно поэтому такие шницели венцы стали называть «каландрированный». Хороший же, традиционный венский шницель имеет толщину порядка одного сантиметра и 520 калорий, так что перевариваться он будет около 8 часов. Интересно, но в Милане венский шницель называется «котлета по-милански», так что вполне возможно, что родина венского шницеля – Италия.

Странная история и с венскими сосисками. Венскими их называют во Франкфурте, а в самой Вене они – франкфуртские.

Вообще-то венская кухня – это смесь чешской (кнедлики, блинчики с начинкой, шпикачки), венгерской (суп – гуляш и второе – гуляш), а также итальянской. Из немецкой кухни – только свиная рулька с тушеной капустой. Очень популярна и русская кухня – блины (с икрой или сметаной), борщ, студни, заливные рыба и мясо.

Чтоб согреться в промозглую осеннюю погоду в Вене, можно заказать себе своеобразный коктейль из колы и бренди. Поскольку подается он в пузатых бокальчиках, то и называется по-венски «баухерл» (пузатик) от слова «баух» (пузо).

Быть в Лео

У Вены несколько святых покровителей и один них святой Леопольд. Отсюда расхожее выражение «быть в Лео», т. е. быть в безопасности. Объяснение довольно простое: в средние века вокруг собора Святого Стефана очерчивался круг, и, когда человеку удавалось добежать до этого круга, он находился уже под защитой церкви, то есть «был в Лео».

Святой Стефан

Но вернусь к самой Вене. Путеводители для туристов ограничиваются общими сведениями о городе, его истории. То же можно сказать и о наших путеводителях по Москве – история Неглинки, перемещение памятника Пушкину или топонимика Бульварного кольца вряд ли заинтересует залетного иностранного туриста. Вот так и в Вене – расскажут вам о соборе Святого Стефана (помните у Некрасова: «Видел я в Вене Святого Стефана, // Что же… все это народ сотворил?»). Нам-то в школе раньше хоть это преподносили…

Так вот, слева от входа в собор на стене есть две незаметные достопримечательности. Во-первых, высеченный в камне диск на стене порядка 60 см в диаметре. Оказывается, это норматив выпекаемого хлеба. Любой гражданин мог подойти к этим, как бы у нас теперь назвали, контрольным весам и проверить правильность выпекаемой продукции. Рядом две различной величины кованые рейки – это древние меры длины, нечто вроде нашего локтя и аршина. Купил отрез материи и сразу же можешь перепроверить правильность отпущенного товара. На такие житейские мелочи гиды, как правило, не обращают внимания. Туристическими путеводителями вы, отправляясь в Вену, вероятно, уже обзавелись. Я же хочу дать несколько мазков к картине о Вене, которых нет в путеводителях.

О фонтане-календаре на Шварценбергплатц я уже рассказывал. Об Имперском мосте через Дунай, который без единого выстрела по нему взяли наши морпехи, – тоже. После войны он вплоть до подписания мирного договора назывался «Мост Красной Армии», но затем ему вернули по праву историческое имя.

Далее мои мысли будут прыгать без объяснимой на то последовательности.

Плавучая школа

Вена не была бы Веной, если бы всевозможные скептики не пытались помешать внедрению в жизнь самых неожиданных проектов. Когда бывший мэр Вены Хельмут Цильк представил всеобщему обозрению первую плавучую школу, многие родители просто побоялись отпустить своих детей в столь рискованное «плавание» – а вдруг они за борт упадут и утонут, или же судно потеряет управление и уплывет по Дунаю в Черное море… А началось все с распада Советского Союза. Заказанные на судоверфях в предместье Вены Корнойбург недостроенные суда оказались невостребованными, а для строительства гимназии на севере столицы как раз требовалось место. Вот так и родилась идея плавучей гимназии. На территории бывшей верфи вчерашние судостроители начали воплощать в жизнь эту фантастическую идею. Из двух недостроенных судов был сконструирован своего рода катамаран. На площади в 12 тыс. м² возникли 180 просторных помещений (36 общеобразовательных классов, 19 специализированных кабинетов, конференц-зал, учительские и административные помещения, столовая, кухня и даже квартира для смотрителя. Не забыли и про спортзал – он находится за кормой в качестве прицепа.

Плавучая гимназия получила имя «Берта фон Зутнер» – в честь лауреата Нобелевской премии мира, автора книги «Долой оружие!», выступавшей за полный запрет оружия.

В 1994 году плавучая гимназия была отбуксирована почти на 2 км вниз по Дунаю и в окружении 23 наполненных бетоном пилонов поставлена на якоря. Родители школьников могут теперь быть спокойны.

Необычные памятники

В Вене есть много памятников, о которых немало написано в путеводителях. На нескольких из них я остановлюсь.

20 мая 1860 года на площади Героев (Хельденплатц) был торжественно открыт памятник эрцгерцогу Карлу. Это была сенсация – всадник восседал на лошади, которая стояла на задних ногах, и хвост ее не касался земли! У нее не было третьей точки опоры! Самому Леонардо да Винчи не удалось создать статую стоящей на дыбах лошади.

Эрцгерцог Карл Людвиг Иоган Йозеф Лауренциус австрийский, герцог фон Тешен (1771–1847) был полководцем и писателем-баталистом, принимал участие в 30 битвах и походах, были на его счету и победы над Наполеоном и поражения от последнего тоже были. Но кайзер Франц Иосиф был крайне заинтересован в возвеличивании роли австрийской армии и его полководцев. Именно поэтому он и решил поставить на площади героев двух полководцев верхом на конях – эрцгерцога Карла и принца Евгения. Сложнейшая работа над памятниками была доверена скульптору и придворному литейщику Антону Доминику Фернкорну (1813–1878).

20 тонн металла покоятся в двух точках опоры статуи: уникальный статический расчет мастера, который еще не удавался никому. Кстати, и сам Фернкорн не смог повторить гениальную задумку – лошадь принца Евгения стоит на двух задних ногах, опираясь при этом и на хвост.

Работы над памятником длились почти семь лет. Назначенное на 26 марта 1859 года тожественное открытие памятника из-за поражения австрийцев в Северной Италии пришлось отложить на целый год…

В знак благодарности за проделанную работу кайзер Франц Иосиф посвятил Фернкорна в рыцари и приблизил ко двору. Посыпались многочисленные заказы. Непосильные физические и умственные нагрузки сказались на его здоровье, и он окончил свой земной путь в сумасшедшем доме. Памятник принцу Евгению открывали уже без автора.

Памятник советским воинам- освободителям

Единственный памятник И. В. Сталину в Западной Европе был открыт 21 декабря 1949 года недалеко от Шенбрунна по адресу: Шенбрунн, Шлоссгассе, 30. Вернее, это не памятник, а 30-сантиметровая мраморная плита с бронзовым барельефом «отца всех народов». И пробыл он здесь в 1913 году под именем Ставрос Папандопулос всего шесть недель у своих товарищей по партии эмигрантов Александра и Елены Трояновских.

Прибыл Иосиф Виссарионович сюда по заданию Ленина, чтобы на месте изучить проблему многонационального государства Габсбургской империи и сделать правильные выводы для решения национального вопроса в России. Именно здесь были сделаны основные наброски к его работе «Марксизм и национальный вопрос», которая была опубликована уже после его возвращения в Россию и стала ключевым документом в период Октябрьской революции, а сам И. Сталин стал народным комиссаром по национальным вопросам.

Вопрос о демонтаже памятной доски поднимался неоднократно. Сначала без удовлетворения осталась просьба Н. С. Хрущева, затем и бывшего министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе. В вопросах сноса памятников австрийцы ссылаются на 19-ю статью государственного Договора о суверенитете Австрии – «Об охране воинских захоронений и памятников». Австрийцы, привыкшие бережно относиться к любым историческим артефактам и памятникам, нашли соломоново решение – в нижней части памятной доски с барельефом прикреплена табличка «В память о жертвах сталинизма».

Памятная доска Иосифу Сталину

Еще один памятник, также единственный в Европе, был открыт в Вене в 2004 году по случаю 40-й годовщины со дня гибели видного лидера кубинской революции Эрнесто Гевары де ля Серна (1928–1967). Вокруг имени и феномена Че Гевары не утихают споры – для одних он герой кубинской революции и борец за свободу Латинской Америки, а для других – сталинист, террорист и убийца.

Поскольку в 2004 году в Вене был торжественно открыт памятник – бюст кубинскому писателю и национальному герою Хосе Хулиану Марти (1853–1895), общество австро-кубинской дружбы вышло в 2007 году с предложением установить бюст Че Гевары по случаю 40-й годовщины его гибели. Одновременно была объявлена акция «Че 80» – 80-летие Че Гевары. Сторонников и противников этой идеи было достаточно.

Председателем Комитета по установке бюста Че был бывший министр внутренних дел Австрии (с 1983 по 1989 г.) Карл Блеха, который лично был знаком с Че Геварой с 1965 г. в Алжире. Бывший министр привлек на свою сторону нобелевского лауреата по литературе 1946 г. Эльфриду Елинек и многих других знаменитостей Австрии и объявил сбор средств. Вскоре было собрано 28 тысяч евро. За изготовление 70-сантиметрового бюста взялась скульптор Герда Фассель, известная в основном как специалист по женским скульптурам. 9 октября 2008 года в день 41-й годовщины гибели Че памятник был торжественно открыт. На открытии памятника, помимо бывшего министра внутренних дел Австрии Блеха, присутствовал также бургомистр Вены Михаэль Хойптль, что вызвало невиданный шквал критики со стороны оппозиции. В своем выступлении он, в частности, сказал: «Я надеюсь, что вы унесете частичку Че Гевары в своем сердце». А на выкрики оппозиционеров, что он был убийца, бургомистр Вены ответил коротко: «Он был человек!»

Правые экстремисты неоднократно покушались на бронзовый памятник и даже отпилили кончик носа. Смотритель парка нашел его в траве, и вскоре бюст был восстановлен («операция» по восстановлению носа обошлась в 3800 евро).

А вообще-то Дунайский парк славится своими латиноамериканскими памятниками – помимо памятников Че Геваре и Хосе Марти, здесь установлен памятник Симону Боливару, борцу за освобождение Венесуэлы от испанского колониального господства, и Хосе де Сан Мартину, освободителю Перу и Чили.

Кстати, в Гаване кубинцы установили памятник Иоганну Штраусу.

Почтовые марки из… фарфора

Венский фарфор из района Аугартен в особой рекламе не нуждается. Разрисованные вручную тарелки, чайники, вазы и фигурки известны далеко за пределами старой Вены. По спецзаказам выполняются также двухметровые вазы, корпуса аудиоколонок, бюсты. Но, чтобы получить заказ на изготовление почтовых марок – такого еще не было.

Заказ на изготовление фарфоровой почтовой марки с изображением «Венской розы» в количестве 150 тысяч штук поступил от почтового ведомства Австрии и был рассчитан в первую очередь на туристов. Поскольку дело это было для фабрики новым, то подошли к выполнению заказа основательно.

Заготовки для будущих марок 24 часа обжигали при температуре 960 градусов, затем шел процесс глазировки и закалка при еще более высокой температуре. И только после этого фасетной печатью наносился рисунок самой венской розы и указывался номинал марки – 5,90 евро. Оставался последний шаг – проверить марку размером 35×35 мм и толщиной в 1,1 мм на прочность и нанести на тыльную сторону клей. Первые фарфоровые марки наклеили на конверты и отправили в рабочее турне – конверты подвергли самым критическим испытаниям, и в марте 2014 года почтовая новинка поступила в продажу. Буквально в считанные часы все марки были распроданы!

В начале 2016 года решили выпустить другую новинку – 140 тысяч стеклянных марок, пригодных для гашения. На сей раз был выбран библейский мотив – пьета (оплакивание Девой Марией Христа на кресте) стоимостью 6,30 евро. Марка 32×32 мм и толщиной в 2 мм долго на прилавках не залежалась.

Бóльшую часть в бюджет Австрии вносит туризм, и почтовое ведомство этой альпийской страны изобретает все новые виды марок. Можно встретить вышитые марки с цветами альпийских лугов, рисованные марки-миниатюры, кожаные марки, украшенные кристаллами Сваровского. А стоило бы «Почте России» перенять столь успешный опыт своих австрийских коллег.

Зачем венской ратуше рыцарь

Венская ратуша, о которой, безусловно, много рассказано в путеводителе. Но вот на шпиль водружена 5,5-метровая медная скульптура рыцаря в доспехах и с флагом в руке (общий вес 1800 кг). Первоначально никакой скульптуры не планировалось, но было предписано, чтобы шпиль ратуши не превышал высоту шпилей находящегося неподалеку собора Вотивкирхе, построенного ранее на месте покушения на императора в благодарность за его спасение. Пришлось пойти на хитрую уловку с рыцарем.

«Приемник для подкидышей». Made in Austria

Недалеко от Центральной клинической больницы Вены (АКХ) стоит церковь Альзеркирхе, в которой находится крупнейший в Европе архив свидетельств о рождении, крещении, помолвках и смерти венцев. И все это благодаря «воротам беременности», которые ведут к родильному отделению больницы. Название эти ворота получили почти два с половиной века назад, когда на территории больницы был создан первый приют, где нежелательно забеременевшие женщины (молодежь и незамужние) могли родить анонимно и оставить новорожденных. Только с 1784 до 1910 года 700 тысяч женщин воспользовались этим по тогдашним временам революционным начинанием.

Построенное в 1784 году здание сумасшедшего дома на территории АКХ известно в народе как «башня сумасшедших», а за свою округлую форму венцы ласково именуют это заведение «кулич».

Драки в парламентах практически всех стран (и российская дума тут не исключение) – явление довольно частое. Но драка в венском парламенте 26 ноября 1897 года стоит особняком. Поводом для нее стал указ, обязывавший всех австрийских служащих в Чехии изучать чешский язык. Бурные протесты, несмотря на вмешательство полиции, быстро переросли в грандиозную драку. Все прошло бы незаметно, но на гостевой галерке именно в этот день сидел сам Марк Твен, который не преминул описать это событие.

Многих, вероятно, удивит, но левостороннее движение, существующее на сегодняшний день в 59 странах мира с населением порядка 2,5 млрд человек, было отменено в Австрии лишь в 1938 году.

Затянулся в Австрии и переход на городской транспорт без кондуктора – более 32 лет проходила это реформа. 1 декабря 1964 года была предпринята первая попытка пустить прицепной вагон трамвая без кондуктора, и лишь 20 декабря 1996-го на линию вышел последний трамвай с кондуктором. И если вы думаете, что вызвано это новшество было соображениями экономии, то вы глубоко ошибаетесь – просто был дефицит персонала.

Некоторые тайны Густава Климта и Леонардо да Винчи

Думаю, не ошибусь, если скажу, что Густав Климт – самый известный в России австрийский художник, основоположник модернизма в Австрии. Всем знакомы его шедевры – «Поцелуй», «Три возраста женщины», «Даная», «Юдит…» и другие. А вот автопортретов нет. А ведь были!

Шикарная шевелюра, аккуратно подстриженная бородка, белоснежное жабо – это его брат Эрнст в компании с их компаньоном Францем Матч на плафоне венского Бургтеатра, что напротив ратуши. Это сцена из «Ромео и Джульетты» Шекспира. «У меня нет автопортретов, – утверждал Густав Климт. – Меня не интересует собственная персона…» Здесь он слукавил.

Еще в 1883 году молодые друзья-художники создали «Компанию художников», которая уже имела к тому времени в своем активе роспись потолков в известных зданиях Вены. Поэтому неслучайно их учитель Рудольф фон Айтельбергер порекомендовал молодых художников для росписи потолка парадной лестницы императорского придворного Бургтеатра. Сам Густав Климт взял на себя четыре из десяти предложенных картин и среди них сцена в склепе из «Ромео и Джульетты» Шекспира. В качестве модели для Ромео Климт взял своего младшего брата Георга, а себя и двух своих коллег художник изобразил в качестве зрителей. Знали, что был такой вариант, но концы его потерялись…

Лишь почти век спустя, в 1985 году, в подвале Бургтеатра обнаружили покрытые плесенью, смятые рулоны набросков картин и перенесли их под крышу театра. Но лишь в 1999 году 14 свитков были переданы на реставрацию в Альбертину (художественный музей в Вене, где хранятся многие шедевры мировой живописи). Среди них был и 5,5-метровый набросок Климта к росписи плафона Бургтеатра с Ромео и Джульеттой. С 2009 года все отреставрированные работы выставлены в фойе театра, и зрители смогут теперь полюбоваться сразу двумя автопортретами Густава Климта.

А кто из вас не знает мозаичное панно «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи, оригинал которого находится в Милане. Точная копия этого шедевра размером 9,18×4,47 м красуется в венской церкви Минореттенкирхе (первоначально панно планировалось для Бельведер, но оно оказалось слишком большим и попало в эту церковь). Копия сохранена намного лучше оригинала, и краски намного насыщеннее миланского оригинала. Однако преимущество венской копии в другом – здесь зрительскому взору предстают ноги Иисуса, которых нет в оригинале.

Я еще помню времена 50-х, когда за сидение на лавочках и стульчиках в парках и садах надо было платить – специальные женщины с билетными рулончиками строго следили за этим (прямо как у нас в советские времена в троллейбусах и трамваях). В середине 50-х разрешили не только бесплатно пользоваться раскладными стульями и лавочками, но и устраиваться удобно на газонах!

Наконец-то кое-что для женщин. Известная в прошлом веке венская певица Хелена Винтерштайн-Камберски прославилась не столько своим голосом, сколько тем, что изобрела… несмываемую тушь для ресниц! Более 2 тысяч различных опытов проделала певица, прежде чем ей удалось достичь успеха и запатентовать свое изобретение.

Кстати, первую зубную пасту в тюбиках изобрели также в Австрии, недалеко от Вены в городе Лиезинг. Под названием «Калодонт» она появилась на рынке уже 1887 году.

Желтый цвет на бразильском флаге… австрийский

Желтый цвет издавна считался цветом Габсбургов. Золотистый цвет дворцов и палат должен был подчеркивать богатство и достаточность. Правда, как показали реставрационные работы в Шенбрунне, золотистый цвет не был таким насыщенным, каким он встречается в дворцовых постройках Австро-Венгерской империи от Венгрии до Молдавии. Интересно другое (что достоверно доказано), что желтый цвет на флаге Бразилии берет свое начало в Австрии. Экспансивная политика Габсбургов не в последнюю очередь выражалась и в заключении выгодных браков с особами сопредельных государств. С легкой руки императора Франца I его дочь эрцгерцогиня Мария Леопольдина фон Габсбург была обручена с португальским кронпринцем Доном Педро. Так, по закону, с декабря 1822 года она стала императрицей Бразилии, и на флаге этой латиноамериканской страны появился желтый цвет габсбургского величия.

Безголовый Йозеф Гайдн

То, что Вену не без основания называют музыкальной столицей мира, известно всем и не подлежит сомнению. Здесь родился Франц Шуберт, творил Иоганн Штраус, и даже Моцарт не нашел другого места, чтобы умереть. Что до Шуберта, то его современники утверждали, что он никогда не снимал очки – даже когда ложился спать.

К радости всех любителей рыбалки хочу заметить, что Йозеф Гайдн был заядлым рыбаком. Но у венских историков музыки он известен не столько своими успехами в музыке и на рыбалке, сколько своей смертью. Когда известный музыкант скончался, Вена была оккупирована войсками Наполеона и о достойных похоронах маэстро не могло быть и речи. Когда же спустя 15 лет труп был эксгумирован для перезахоронения с почестями в другую могилу, выяснилось, что голова Гайдна исчезла! Сторонники изучения черепов выкрали его, и окольными путями он оказался в 1895 году во владении Венского Общества любителей музыки. Лишь в 1954 году все недостающие части Гайдна объединились и он обрел окончательный покой.

Венский зоопарк

Венский зоопарк и находящаяся на его же территории оранжерея достойны того, чтобы уделить денек на их посещение. Ни в одном другом зоопарке животные не чувствуют себя столь приближенно к природе, как здесь. Служители зоопарка с удовольствием познакомят вас со своими любимцами – слонами Друмбо, Кибо, Монгу, Нумби и Тонга. И обязательно расскажут вам о бизнесе, который они делают со слоновьими фекалиями. Каждый день слоны дают около 30 кг отличного удобрения, которое мгновенно расходится по цене 3,50 евро (около 20 руб.) за килограмм.

Но, видит бог, не слоновьими фекалиями знаменит самый старый зоопарк Европы. Во всем мире у знати было принято содержать экзотических животных и приглашать гостей подивиться ими. Не исключением был и муж Марии Терезии император Франц I Штефан. Свой зоопарк он оплачивал из собственного кармана. Начиная с 31 июля 1752 года его гости могли любоваться экзотическими птицами, всевозможными оленями, обезьянами и антилопами. Хищников в его зоопарке не было, ибо кайзер считал, что от них воняет. Простым смертным вход в его зоопарк был заказан, и лишь 36 лет спустя Иосиф II разрешил им посещать зоопарк, но при условии, что они будут «прилично одеты» и только по воскресеньям.

Зимний Штраус

Численность редчайших птиц, животных и рептилий росла с небывалой скоростью – каждый монарх считал за честь внести свой вклад в расширение венского зоопарка. Но наибольший фурор произвел подаренный императору Францу I в 1828 году египетским вице-королем Мехмедом Али первого жирафа. Это была настоящая сенсация. Народ валил валом! Были выставлены дополнительная охрана и блюстители порядка, следившие за порядком в очередях. Началась самая настоящая «жирафная лихорадка» – пекари выпекали булочки «жираф», парфюмеры выпустили духи «Esprit a la Giraffe» (запах жирафа), а в тавернах вошел в моду танец «жирафский галоп».

Иногда случались ЧП, как, например, в 1899 году, когда из клетки сбежал орангутан и целых два дня весь город лихорадило, пока обессилевший беглец не был возвращен в клетку. А в мае 1918 было совершено покушение на белого медведя – вернувшийся с фронта солдат пятью выстрелами тяжело ранил царя Арктики. На допросе он заявил, что в то время, как он и его семья голодают, медведь ежедневно получает 10 кг мяса. Пришлось ему объяснить, что во время войны медведя кормили исключительно рыбьими головами. За годы Первой мировой численность венского зоопарка сократилась с 3400 до 400 животных. Встал вопрос о ликвидации зоопарка, однако этого не случилось – он перешел в собственность молодой Австрийской республики.

Но наибольший урон был нанесен зоопарку во Второй мировой войне. В последние дни войны союзническая авиация беспощадно бомбила Вену. Досталось и зоопарку – к окончанию войны в нем насчитывалось всего 300 животных.

Благодарные венцы помнят, что советские войска не только не нанесли ни одного бомбового удара по Вене, но и всячески помогали восстанавливать зоопарк – поставили выживших животных на довольствие и даже подарили зоопарку десять верблюдов, правда, в качестве корма.

О нынешних достижениях венского зоопарка, его численности, научной деятельности и перспективах развития уже много писалось. Хочу только заметить, что его численность сейчас превысила 8500 тысяч и он является культурным объектом ЮНЕСКО.

Если продолжить разговор о животных, то особенно хочется сказать о венских собаках. Во-первых, за все мои посещения Вены я не видел в городе ни одной бездомной собаки. Во-вторых, венские собаки ни на кого не лают. И главное, в Вене зарегистрировано 57 тысяч собак, и для их выгула благоустроено 160 прогулочных зон, где собаки могут спокойно бегать и играть. В 70 из них установлены поилки. Для сравнения скажу, что на 100 тысяч собак в Берлине есть всего лишь 30 площадок, часть из которых платные.

Чаевые или взятка?

Все-таки хорошо быть лингвистом. В немецком языке есть понятие «тринкгельд» (чаевые) и «шмиргельд» («взятка» – дословно «деньги на смазку», и как тут не вспомнить русское «не подмажешь – не поедешь»). А этим двум понятиям есть историческое объяснение. «Тринкельд» – дословно «деньги на питье». Раньше, когда извозчик ехал долго и ему захотелось отдохнуть, выпить чайку, пассажир мог остановить экипаж и оплатить извозчику чай. Если же пассажир очень спешил, то извозчик мог сказать, что надо бы смазать колеса, и под этим предлогом остановить экипаж. Мог тоже подкрепиться чайком, но уже под видом смазки колес.

Не зря сам Вольфганг Гете сказал: «Человек, не знающий иностранного языка, и свой родной не знает!»

А круассан-то не француз!

Если кто думает, что круассан – французская выпечка, то он глубоко ошибается.

В далеком 1863 году турки уже многие месяцы держат в осаде Вену. Венские пекари ночью выпекают хлеб для горожан. Однажды ночью пекари услышали скрежет лопат и поняли, что турки готовят подкоп. По поднятой тревоге вылазка турок была сорвана, а подоспевшие союзнические войска разгромили турок. На следующий день в память о победе над турками пекарь Петер Вендлер испек булочки в виде полумесяца («кипферл» по-венски, а по-русски «рогалик»). Каждый участник обороны Вены в знак победы над турками ломал рогалик под одобрительные крики горожан. Лишь 7 лет спустя Мария-Антуанетта привезла «кипферл» в Париж, и они стали выпекаться там из слоеного теста, получив название «круассан».

Интересно, но во многих странах Востока по сей день помнят эту легенду времен осады турками Вены, и там запрещена выпечка в виде полумесяца. А в 2013 году ИГИЛ под страхом смерти запретил в Сирии это хлебобулочное изделие.

Если будете в Вене и захотите к завтраку заказать круассан, попросите просто «кипферл».

Все хорошо, что хорошо кончается

Австрийский император Йозеф II издал в свое время декрет, согласно которому театральные произведения не должны были иметь плохой конец, дабы не вводить верноподданных империи в плохое настроение. Многие, уже шедшие на сцене произведения, вынуждены были в срочном порядке изменить концовку пьесы и сделать, как раньше говорили, «венский конец». Было предписано также найти соответствующую концовку и для «Ромео и Джульетты», и для «Гамлета».

«Пролетал тут как-то император. . .»

Ни в одном путеводителе вы этого не найдете. В районе Шпительберг, по адресу Гутенберггассе, 13 сейчас находится кафе «Вдовушка Больте», на воротах которого написано – «Через эти ворота пролетал император Йозеф». В свое время здесь находился бордель, из которого был просто вышвырнут император Йозеф II, посетивший инкогнито это заведение и оказавшийся скрягой в оплате предложенных ему услуг.

Самой длинной улицей Вены считается дорога на гору Каленберг, откуда открывается великолепный вид на город – почти 15 км (вообще-то это не улица, а шоссе, но называется она «Хехэнштрассе» – высотная дорога). А самая короткая – переулок Ирисгассе, всего 17 метров.

Во 2-м районе, недалеко от Пратера, в самом начале Имперского моста находится знаменитая площадь Мексикоплатц, известная многочисленными павильончиками и магазинами эмигрантов, где можно недорого приобрести различные товары сомнительного производства и качества. Мало кто знает, что свое имя площадь получила в память о том, что Мексика была единственной страной, выступившей в 1938 году в Лиге наций против присоединения («аншлусс») Австрии к Германскому рейху.

На какой реке стоит Вена? 99% ответит – на Дунае. И это будет неправильно! Вена стоит на речушке Вена (Wien). Вообще-то к Вене спускаются 27 маленьких ручейков и речушек с окружающих холмов Венского леса, но только речушка Вена, проходящая через 9 районов города, дала городу свое имя.

Речка Вена

Совсем недавно прочитал в прессе, что в Вене говорят на 100 языках мира. И это неслучайно – здесь практически все организации ООН и ЮНЕСКО, десятки высших учебных заведений, музеев, галерей, посольств и консульств. И что характерно для венцев: если вы обратитесь к ним, они попытаются найти с вами тот язык общения, который вам доступен.

Исколесив с моим другом Николаем Рахмановым практически всю Европу, встречая там многих покинувших нашу страну людей, часто задаю себе вопрос о Родине.

Для меня лично с друзей! Если у тебя нет друзей, то и держать тебя на этой земле некому и нечем! Так считаю я.

Вот уже и очередной юбилей – 80 лет позади! – не шутка.

Пора бы подвести и некоторые итоги. Так что же держит меня здесь, в России? Как говорят многие знакомые: «Что ты здесь сидишь? У тебя же австрийское гражданство». Да, гражданство есть, но еще есть и Родина. И когда я неделю-другую бываю в Европе, меня какая-то неведомая сила тянет обратно в этот бардак, неустроенность, бюрократический хаос… Я довольно долго находился в Австрии и с полной ответственностью могу сказать, что там не лучше. Есть деньги – ты король, нет денег – ты ничто! То же самое. Так что же мне менять шило на мыло? У меня здесь хоть друзей немерено. В трудную минуту я иду не в полицию и не к администрации – я обращаюсь к друзьям. К сожалению, в моем возрасте их становится все меньше.

С «нашей полки» уже давно стали брать.

Первым ушел еще в 90-м Мифта – Альберт Мифтахутдинов – последний Романтик Севера! К его 80-летию в мае 2017 Магаданское издательство «Охотник» выпустило полное трехтомное собрание сочинений самого тонкого прозаика Севера, которых я когда-либо встречал. Он понимал меня с полуслова – хватало одного взгляда. Его уже давно нет, но его любовь к Северу, к Колыме и Чукотке, к простым людям передалась мне как неизлечимая зараза, за что я ему по гроб обязан.

Об ушедших друзьях вообще невозможно писать. Перед глазами стоят их светлые образы, их неповторимые поступки, зачастую дурацкие, не поддающиеся нормальному обьяснению. Ну, как можно объяснить предложение ведущего конструктора космических кораблей, моего школьного друга Андрея Нимерницкого, чей отец в свое время, как и миллионы других честных советских граждан, был сначала поражен в правах, а затем как ни в чем не бывало – реабилитирован, как он, этот серьезный ученый муж, вдруг предложил мне заняться самогоноварением. И не просто предложил, но и завещал мне самогонный аппарат собственной конструкции. Угол подъема паров был рассчитан с космической точностью, качество получаемого продукта вот уже с десяток лет радует всех моих друзей и знакомых не только в России, но и далеко за ее пределами.

Федор Редлих (справа) c лучшим другом Аль- бертом Орешкиным, с которым дружил с 1941 года, незадолго до своего отъезда в Магадан. Лето 1967 г.

А самый близкий мой друг, Альберт Орешкин, с которым я дружил, вы только вникнете в эту цифру – 74 года! С детского садика, через школу, через пионерские лагеря, работу на Севере… Еще в школе мы дали клятву, что если нам обоим понравится одна и та же девушка, мы оба оставим ее, ибо дружба выше. Его никогда не надо было ни о чем просить – он каким-то шестым чувством угадывал, когда и в чем мне нужна была его помощь, хотя жил он в Жуковском, а я в Москве. Мне очень не хватает его сейчас, с его легким владимирским говором. Не могу не припомнить, что случилось у меня с ним в Праге уже в 90-е. На центральной площади Праги, заслышав мой с ним разговор по-русски, вдруг появились два крепких хлопца в вышиванках. Так, мол, и так, мы тут смотрящие, и вы должны нам отстегнуть определенную сумму в целях вашей же безопасности. Алик отошел в сторону, встал спиной к стене, вынул из заднего кармана брюк сетку-авоську и намотал уже на руку. «В чем проблема, ребята? – начал разговор я. – Мы тут в Праге у нашей братвы гостим. Недавно откинулись – только что с Колымы». – «А за что срок мотали?» – «58-б» – был мой ответ. – «А шо це тэке 58-б?» – «А это антисоветская деятельность с отягчающими…» Секундное замешательство, и «простите, хлопцы, не признали». Если б не моя находчивость, быть бы драке.

У меня много друзей, с которыми я, к моему большому сожалению, редко вижусь. Но я знаю, я уверен, по первому моему звонку они подставят мне свое плечо. И самое главное – у меня вообще нет врагов и поэтому я сплю спокойно.

Мы довольно редко встречались вместе. Мы – Альберт Мифтахутдинов, известный к тому времени уже писатель не только в Магадане, но и на Большой земле, Василий Шумков – руководитель местного фотоклуба, заядлый спорщик и мастер на все руки, Виктор Комаров – собкор центральной газеты «Сельская жизнь», человек на первый взгляд очень скрытный, но на редкость обязательный и надежный товарищ, и я – собкор Агентства печати «Новости» (АПН).

Был май 1969 года. Альберт только что вернулся из очередной командировки на Чукотку и заскочил ко мне, как обычно, с парой бутылок пива и 5-килограммовой банкой олюторской селедки (по сей день не могу понять, почему в московских магазинах продается исключительно атлантическая селедка, хотя она ни по размерам, ни по вкусовым качествам в подметки не годится тихоокеанской). Моей Тамары не было дома – была на работе в заочном юридическом институте, где преподавала великовозрастным студентам немецкий язык, так что некому было сказать нам свою сакраментальную фразу: «Опять вы селедку на газете будете есть, как последние вокзальные бомжи». Когда пиво кончилось, Мифта задумался и как-то неуверенно спросил: «А не податься ли нам к морю? Поймаем краба, сварим его и попьем пивка на природе». Идти на Марчеканскую сопку от нашего дома пешком было по городским понятиям далековато, и я позвонил Вите Комарову – у него был редакционный «газик», на котором я неоднократно выезжал с ним на Олу и трассу. Уговаривать Витю не пришлось. Пива не пил, но возможность вырваться на природу его зацепила. «Надо взять Васю Шумкова – он знает, где можно поживиться крабом», – лаконично заметил Витя. Телефона у Шумковых в то время еще не было, так что Витя заехал ко мне и мы втроем отправились к Шумковым на Школьный переулок. Как и следовало ожидать, Васи не было дома, но его жена Тамара посоветовала поискать его в фотолаборатории в подвале Дворца профсоюзов.

«Плантаторы»: Ф. Редлих, В. Комаров и А. Мифтахутдинов. Арманский перевал. Май 1969 г.

Уже через полчаса мы были на месте. Увы, с рыбалкой, вернее, ловлей крабов, нам не повезло – был как раз прилив, так что пиво нам пришлось выпить под шум прибоя… Затем оказались на Арманском перевале. Вася взял камеру, с которой он никогда не расставался, и поднялся на сопку в поисках хорошей точки съемки. «Ребята, ко мне – тут заросли рододендронов». Витя Комаров с серьезным видом заметил, что этот вид растений вообще-то занесен в Красную книгу и рвать их – преступление.

У нас и в мыслях не было нарушать закон, но руки сами непроизвольно тянулись к ярко-желтым цветкам с жесткими, как пергамент, блестящими листьями. И тут вдруг Альберта осенило: «А мы не будем браконьерствовать – мы их высадим в парке!» В считанные минуты было выкопано порядка полсотни кустов с комьями земли и корнями. О неудачной вылазке за крабами было забыто. Быстренько, пока не высохла земля, доехали до парка, нашли подходящее место для укоренения растений. Витя Комаров, представитель «Сельской жизни», как нам казалось, специалист в этом вопросе, руководил посадкой растений. Через час работа была закончена. Мы обильно полили новую плантацию рододендронов в парке, купили пива и отправились ко мне обмывать доброе дело, благо селедки в банке еще было достаточно, да и жена моя еще не скоро должна была вернуться с работы.

Через пару месяцев я уехал из Магадана в Москву, и дальнейшая судьба нашей «плантации» мне не известна.

Мой фотоаппарат «Лейка-5» был завистью всех фотографов Магадана. История ее появления у меня и некоторые приключения с ней весьма интересны.

Когда мой знакомый фирмач из Австрии Лео Маше узнал, что уезжаю в Магадан собкором АПН, он несколько удивился моему решению добровольно податься в края, «не столь отдаленные», как тогда принято было называть Колыму, и поведал мне свою историю.

Он, оказывается, был сыном Льва Борисовича Суницы – старого большевика ленинской гвардии, одним из создателей компартии Австрии, организатором высшего образования в Советской Союзе. Арестовали его в 1935 году, когда он уже был профессором высшей школы коммунистического движения. В 1939 году его сослали на Колыму. Из редких писем, что приходили в Москву, было ясно, что он не в лагере, а работает маркшейдером. Последнее письмо, датированное 1943 годом, было отпечатано на машинке на тонкой пергаментной бумаге. Он красочно описывал осенний пейзаж Колымы, с радостью поведал о скором освобождении.

Передав мне копию этого письма, г-н Маше попросил меня на месте, если это будет возможно, узнать некоторые подробности участи его отца.

С этим письмом и просьбой сына Суницы я обратился в магаданское КГБ к Михаилу Ивановичу Комарову. Каково же было мое изумление, когда уже через день меня пригласили в приемную КГБ и вручили мне обширную папку. В ней лежала отснятая на кинопленку и отпечатанная история болезни Л. Б. Суницы за последний год до его отъезда на «материк» и его фотография 1943 года, сделанная незадолго до освобождения, – старик в шапке-ушанке с окладистой бородой. В истории болезни был указан диагноз: туберкулез. Его бы лечить надо было, а ему справку об освобождении в руки и на перекладных домой… Судя по всему, он умер где-то в Якутии.

Господин Лео Маше был несказанно рад добытым мною документам и в знак благодарности подарил мне свою «лейку».

Известный в то время в Москве мастер по ремонту фотоаппаратов Юрий Окуньков, поцокав языком, предложил убрать всю заводскую смазку и заменить ее графитовой пудрой. «Ты же, Федь, не в Крыму ей будешь снимать, а под минус 50. Теперь-то уж точно не замерзнет».

Поскольку на моей «лейке» не было сменной оптики, а лишь один штатный 50-миллиметровый Сумикрон 1:1,4, Окуньков выточил мне под лейковский байонет переходник и я мог использовать нашу отечественную оптику, которая имела резьбовое крепление.

Три года я с успехом снимал 35-миллиметровым широкоугольником, пока в одной из командировок не потерял его. Погоревал и забыл о нем. И вот спустя год, незадолго до моего отъезда на «материк», ко мне приходит молодой геолог и со словами «это ваш» протягивает мне мой объектив. Оказывается, он нашел его в тундре. Непонятное байонетное кольцо, навернутое на отечественный объектив, вызвало у парня интерес, и он решил найти хозяина. Приехал в Магадан и пошел в фотоклуб. Василий Шумков глянул на байонет: «Это „лейка“, а такая в Магадане есть только у Редлиха».

На этом приключения не кончились. Алюминиевый корпус объектива, пролежавшего год в болоте, покрылся мелкими раковинками и был для очистки положен в спирт, а затем высушен.Но что это? Объектив стал работать в несколько раз резче, на уровне лучших мировых объективов. Пришлось порыться в литературе, и выяснилось, что немецкие оптики стеклянные заготовки для оптических линз выставляли на длительное время (год, больше) под открытое небо, что приводило к улучшению молекулярной структуры стекла.

Моя «лейка» служила мне верой и правдой еще многие годы и прошла со мной всю Европу. Когда мы с Рахмановым были в Риме, его с увесистым Карданом 13×18 со словами «у вас профессиональная аппаратура» не пустили в Собор Св. Павла, а я свою «лейку» положил на пол, поставил на автоспуск, отошел в сторону и сделал удивительный снимок потолка купола собора.

С Борисом Николаевичем Лесняком я познакомился заочно – по его малюсенькой книжечке «Ветер из щели», вышедшей в конце 60-х в магаданском издательстве. Я прочел ее за один присест, и не из-за того, что она была крохотной, а потому что просто не мог оторваться. « В отличие от круглого дурака тов. Н. был дураком многогранным», « В карете прошлого далеко не уедешь», «Камнетесом не был, но всю жизнь носил камни за пазухой», «Уголок сатиры – литературный жанр, загнанный в угол» – что ни афоризм, то просто сценка из жизни.

Буквально через пару дней судьба свела меня с ним совсем на другом поприще. Я готовил материал о производстве плунжерных пар для «Татры» на Магаданском механическом заводе. Представитель завода привел меня в химлабораторию и представил невысокого роста, абсолютно лысого, круглолицего и смущенно улыбающегося человека в синем халате – Лесняк, Борис Николаевич.

– Тот, который «Ветер из щели»? – не удержался я.

Человек в синем халате смущенно покраснел:

– В свободное от работы время.

Задание редакции было выполнено буквально за полдня, но меня интересовал сам Лесняк, и я не мог дождаться момента, когда бы мы смогли остаться с ним наедине.

Деталей нашей беседы я сегодня уже не помню, но после нашей встречи мы стали встречаться довольно часто: то у меня в корпункте, т. е. дома, то у него на квартире, то на заводе. Он не любил говорить о своем творчестве сатирика, считая это занятием на досуге, своего рода хобби. Больше расспрашивал о работе собкора, темах, которые мы освещаем для иностранного читателя. Он был удивительным собеседником, практически ничего не говорил, а только задавал вопросы и слушал. Как потенциальный автор АПН он был для меня не интересен. Он это понимал и в душе, как мне казалось, переживал.

Однажды, когда я заикнулся, что еду в длительную командировку в тайгу, он вдруг спросил: « А хотите, я сделаю вам отменный охотничий нож?» Нож у меня был, но отказать ему я не смог. И вот мы на заводе. Из двух пластин (подшипника и гильзы двигателя) выковываются заготовки ножа. Затем они совмещаются. На огненно-красную заготовку кладутся иглы и мягкая стальная проволока, и все это куется. Может, я что-то сейчас по прошествии полувека и перепутал, но волшебство процесса стоит у меня перед глазами. Затем была обработка лезвия, заточка, шлифовка, крепление эбонитовой рукоятки и апробация готового изделия. Откуда-то появилась огромная кость. Удар – кость была разрублена без единой трещины. Затем взяли большой гвоздь – он был разрублен одним ударом. И главное – на лезвии моего ножа не осталось даже зазубрины.

По традиции ножи дарить нельзя, но северяне изменили эту традицию. Нож можно подарить, если вы перед дарением разделите с ним трапезу – порежете хлеб или мясо. Совершив «обряд дарения ножа», я стал счастливым обладателем солидного тесака, к которому уже в командировке чукчи сшили мне ножны из сырой невыделанной нерпичьей шкуры. Со временем ножны износились, а вот нож служит мне по сей день исправно.

А дружба наша с Борисом Николаевичем продолжилась в Москве. Я был частым гостем в его квартире у метро «Аэропорт». У меня на глазах рождалась его удивительная книга «Я к вам пришел», и я был одним из первых ее рецензентов. Многие выцветшие от времени фотографии с помощью моих друзей-лаборантов получили свою вторую жизнь и были опубликованы.

И я бесконечно рад, что эстафету нашей дружбы переняла дочь Лесняка – Татьяна. Вот уж поистине – Северное Притяжение.

Было это в середине 70-х в Москве. Мой друг и я приехали в автосервис, что возле мотеля «Можайский». Он первым вошел в зал. Очередь на запись была небольшая – человека 2–3, и он встал последним. Вынул газету, начал читать. Я стоял поодаль и изучал всевозможные плакаты, вывешенные на стене.

Константин Михаленко

В зал вошел грузный мужчина лет 50. На груди у него висела какая-то медаль. Уверенным шагом он подошел к стойке и отодвинул стоящего первым автовладельца.

– Я ветеран войны! – объявил он во весь голос.

Мой друг окинул его удивленным взглядом. Его вечно улыбающиеся голубые глаза на сей раз не сулили ничего хорошего.

– Очередь-то всего два человека – могли бы и постоять пару минут.

– Я воевал! Я фронтовик! Я имею право!

– Ну, положим, не вы один воевали, – парировал мой друг.

– Вы? – он вплотную подошел к моему другу и окинул его презрительным взглядом.

Мой друг стоял в старенькой кожаной куртке и с ухмылкой смотрел на пришельца. Тот бросил взгляд на моего друга, и глаза его вдруг округлились и стали стеклянными – он увидел на кожанке небольшую дырочку и выцветший контур Звезды Героя.

– Ты? Вы?

– Да, – ответил спокойно мой друг. – Я.

Его очередь уже подошла, он подал документы на машину и удостоверение Героя Советского Союза.

– Вы же можете без очереди! Вы имеете право…

– Нет, не могу – друзья не простят.

– Какие друзья?

– Те, которые тоже имеют право, но никогда не смогут им воспользоваться. Они мне этого никогда не простили бы.

Он взял заказ-наряд на работы и покинул зал. Уже на улице он вынул из кармана Золотую Звезду и прикрепил ее на законное место.

– Не люблю, когда меня выделяют. Все мы одинаково служили стране – кто на фронте, кто в тылу. Одним повезло – остались живы и с наградами, а другие даже не дожили до Победы.

Глаза его были грустными.

Этим фронтовиком, как вы, вероятно, уже догадались, был мой друг, летчик Константин Фомич Михаленко, Герой Советского Союза, совершивший за войну 997 боевых вылетов на ночном бомбардировщике У-2, заслуженный полярник, проведший в небе свыше 26 тысяч часов, интересный художник и писатель. Последняя его книга «Здесь все не так» о буднях полярной авиации с собственными иллюстрациями вышла в Магаданском издательстве в 2010 г. незадолго до его ухода из жизни.

Агентство печати «Новости» (АПН) – это вам не многотиражка и даже не «Правда» и не «Известия». Здесь был, правда, собран цвет отечественной журналистики, но… ты никогда не знал о будущей судьбе своего материала. Если официально мы, АПН-овцы, были бойцами невидимого фронта, то между собой мы называли свою «контору» братской могилой. И если журналисты центрального аппарата хоть как-то могли повлиять и проследить судьбу своего материала, то собкоры и авторы на местах были в полном неведении. О прохождении материала мы узнавали только по гонорарной ведомости.

Каждый материал с периферии посылался в Главную редакцию корреспондентской сети, а та уже определяла, в какую редакцию лучше предложить тот или иной материал. Выбор был большой – редакции Северной и Южной Америки (где были свои подотделы), редакции Европы и Скандинавии, Африки, Ближнего Востока, Азии и т. д. У каждого же собкора на местах были уже свои любимые редакции, которым он изначально рекомендовал свои материалы.

Были любимые редакции по моей предыдущей работе в центральном аппарате и у меня. Это редакции соцстран, с которыми меня связывала давнишняя дружба, это редакция Японии, публиковавшая мои фотографии, и Латинской Америки, где по счастливой случайности в руководстве редакции оказался бывший сотрудник политпубликаций.

Так что свои материалы я уже изначально ориентировал на потенциального читателя. Но мало было пробить свой материал в региональную редакцию, надо было еще после его публикации удосужиться получить авторский экземпляр журнала или газеты. Если это твой материал, то оставить себе на память, а если это материал местного внештатного автора, то лучшего способа привязать его к себе и сделать постоянным автором представить себе было невозможно. Вы бы видели, с какой радостью Альберт Мифтахутдинов показывал всем свои материалы, опубликованные на польском языке в «Край раде» или испанском в кубинском журнале.

Получить авторский экземпляр удавалось весьма редко. В Москву, как правило, из-за границы приходило несколько экземпляров журналов, а авторов в каждом номере было с десяток. Все зависело от расположения москвичей к твоей персоне. К сожалению, следует отметить, что и наши зарубежные коллеги не всегда понимали всю важность отправки на периферию опубликованных в местной зарубежной печати наших материалов. И если из Чили, Мексики или Финляндии до меня доходили наши материалы о жизни северян, а из Новой Зеландии пришла даже вырезка из газеты о Снежной Долине Магадана то, скажем, из Франции или Англии мы в Магадане за все время моего собкорства не получили ни одной публикации (а гонорары пришли). Именно поэтому большинство моих материалов в книге иллюстрированы в основном присланными журналами из Болгарии, Польши, Венгрии и Югославии, ибо оригинальные фотографии после реорганизации АПН в РИА «Новости» и «пропажи» всего фотоархива достать было невозможно.

Шел 1947 год. Австрийский школьник Герберт Киллиан не успел закончить гимназию, как был демобилизован в армию и отправлен на Западный фронт. Воевать он не умел, да и не хотел, поэтому вскоре оказался во французском лагере для военнопленных. А тут и война кончилась, и его отправили домой в город Клостернойбург, что под Веной. И была у Герберта одна мечта – экстерном закончить гимназию и поступить в институт. Готовился он усердно, сидя у открытого окна родительской квартиры, не обращая внимания на шумную ватагу играющих во дворе рябят. Учеба не лезла в голову – отвлекал шум снизу. Он вышел и попросил ребят угомониться, но в ответ понеслись оскорбления и шуточки в его сторону. Герберт догнал одного из обидчиков и дал ему пару пощечин.

Спустя несколько минут после этого, казалось бы, безобидного инцидента в квартиру Киллиан пришел советский военный патруль и препроводил обидчика в комендатуру. Суд над юношей был показательным – ему припомнили и службу в немецкой армии, и избиение 10-летнего сына коменданта советского гарнизона. Долго с Гербертом Киллианом церемониться не стали: за службу в вермахте и нанесение телесных повреждений советскому несовершеннолетнему подростку его приговорили к трем годам исправительных лагерей, и он оказался на одном из золотых приисков Колымы, получив плюсом 2 года поражения в правах.

Эту историю мне рассказал Петер Демант лет 20 назад. Познакомился он с Гербертом в поселке Ягодное уже после освобождения того из лагеря. Год спустя, узнав о моей очередной поездке в Вену, дал мне телефон Герберта и попросил передать привет.

Встреча моя с Киллианом была такой, словно мы были давнишними приятелями: «Привет! На каком языке будем говорить? По-русски или по-немецки?» – спросил меня прямо с порога подтянутый Герберт, которому в то время уже было под 80. «По-русски и дома наговорюсь», – парировал я. За разговором мы не заметили, как наступил вечер. Он подарил мне свою только что вышедшую книгу «Украденные годы», и мы распрощались. Я прочитал эту книгу за три вечера и даже не мечтал когда-либо рассказать о ней и ее героях.

Герберт Киллиан. Фото из книги «Украденные годы»

Но в марте 2019 года сама судьба подарила мне такую редкую возможность. Я был в колымском поселке Ягодное на презентации моей первой книги «Исповедь фотолюбителя» и познакомился с уникальным человеком – Иваном Паникаровым, с которым заочно был знаком еще через Петера Деманта. Молодым парнем с Кубани Ваня Паникаров подался на Колыму – деньжат заработать и себя проверить. А Колыма, как известно, притягивает к себе сильных людей. И вот уже и дети подросли, и пенсия назначена, и квартира в Магадане есть, а прикипел он к Ягодному – дело жизни у него здесь есть. Уже десятки лет сантехник по образованию и историк-исследователь по призванию Иван Александрович занимается делами незаконно репрессированных граждан не только России, но со всего мира – создал и возглавил Общественную историко-просветительскую организацию «Поиск незаконно репрессированных». В его картотеке тысячи дел репрессированных, сотни уникальных экспонатов и свидетельских показаний очевидцев тех лет. Им не хватило места ни двухкомнатной квартире, ни в гараже, удивительно, но в Ягодном нет поселкового музея, посвященного теме ГУЛАГа! А Паникаров все продолжает копать, раскапывать и докапываться.

В квартире Паникарова я и решил, что пора бы и мне внести свою лепту в столь нужное дело, рассказав историю ягоднинского заключенного австрийца Герберта Киллиан.

* * *

Больше двух месяцев (Вена – Львов – Москва – Свердловск – Омск – Новосибирск – Красноярск – Иркутск – Хабаровск – Ванино на поезде и далее пароходом до Магадана) добирался заключенный Киллиан на Колыму. Сполна испил лагерную чашу, о чем поведал в своей книге. Освободился лишь в 1950 году, но понадобились еще целых три мучительных года работы санитаром, чтобы дождаться смерти Сталина, которая открыла ему дорогу домой, и собрать деньги на обратный билет. Самое же интересное в жизни Герберта после возвращения домой, окончания учебы в университете и защиты докторской диссертации случилось позже. Ему было уже за 70, когда он решился на никому не понятный шаг, – задумал найти того парнишку, которому дал пощечины, и… попросить у него прощения. Одному профессору Киллиану известно, скольких трудов ему стоило добиться разрешения на изучение архивов своего дела. В конце концов он узнал имя «героя своего романа» – Юрий Дмитриевич Конторщиков, город Ленинград. Вскоре он знал и его адрес. Написал письмо и пригласил к себе в гости. Юрий Дмитриевич удивился, получив такое письмо, – он даже не смог припомнить такого случая из детства, тем более не знал всего того, что случилось потом. Долго колебался Юрий Дмитриевич – боялся. И все же рискнул, приехал в Вену, и завязалась настоящая дружба австрийца и русского, в которую мало кто верил. Книга «Украденные годы» увидела свет, когда Юрия Дмитриевича уже не стало, но на титульном листе книги есть посвящение: «В память о моем покойном друге Юрии Дмитриевиче Конторщикове и всех моих мученических товарищах по Колыме».

Автограф для Ивана Паникарова, создателя музея «Память Колымы». Пос. Ягодное, 2019 г.

Я мечтаю перевести эту 350-страничную книгу на русский язык и подарить ее Ивану: Паникаров и Киллиан лично знакомы. Они встретились в Магадане, куда тот приехал на открытие Маски Скорби в 2002 году.

Пусть в ягоднинском музее будет одним свидетельством той эпохи больше.

Когда я уже написал этот очерк, я узнал, что Герберт Киллиан умер в возрасте 91 года в 2007 году в Вене.

Москва, 10 апреля 2019 г.

Думал, сяду за компьютер и начну с избитой фразы «Как сейчас помню…» Фраза о безупречной фотографической памяти, имеющая своей целью подчеркнуть достоверность и объективность сказанного, наоборот, может вызвать сомнения в правдивости всего того, о чем пойдет речь. Так что все воспоминания всегда субъективны, ибо вспоминаются люди и события, давно ушедшие в небытие, а не вчерашняя встреча с приятелем. Кроме того, все наши воспоминания проходят через призму прожитых лет, что, естественно, накладывает отпечаток на оценку событий. Если же говорить, вернее вспоминать, о моих встречах с Вадимом Алексеевичем Козиным, то следует напомнить, что с тех времен прошло уже более полувека! Никаких дневников я никогда не вел и вечерами не писал отчеты о прожитом дне, о чем сейчас очень даже жалею. Так что вспоминаются только отдельные мазки к полотну событий.

Вадим Козин родился 21 марта. Я это запомнил сразу же, так как моя мама родилась 22 марта. Именно в день своего рождения Козин давал в магаданском театре свои ежегодные концерты. И как всегда, зал был переполнен. За роялем сидел сам Вадим Алексеевич и исполнял старинные романсы, свои собственные произведения и наиболее любимые им песни современных авторов. На крышке рояля неизменно стоял его амулет – белая фарфоровая кошечка. Иногда Вадиму Алексеевичу давали отдохнуть – на сцену выходили артисты театра со сценками из оперетт, солисты пели арии. По окончании вечера он раздавал автографы на программках. Затем узким кругом шли к нему домой пить чай. Засиживались далеко за полночь. Все разговоры крутились в основном вокруг романсов и довоенной жизни в Ленинграде, откуда Козин был родом.

В один из таких визитов я оказался последним, кто покидал его уютную квартирку в Школьном переулке. Он очень не хотел, чтобы я уходил, и мы просидели часов до трех ночи. Телефона у него в то время еще не было, а я волновался за свою жену, которая, вероятно, переживала, что я долго не возвращался. В конце концов Вадим Алексеевич решил дать мне оправдательный документ. На программке своего юбилейного концерта он написал: «Дорогая Тамарочка! Не волнуйтесь – Федя задержался у меня!» Жена потом еще долго меня подкалывала.

Честно говоря, Козина редко можно было застать дома одного. У него постоянно были гости – рыбаки, геологи, просто гости столицы Колымы. Всем хотелось лично познакомиться с легендой советской довоенной эстрады и стать обладателем его магнитофонных записей, так как пластинок Козина в то время в стране не было (не выпускали). Часто гости приходили со своими магнитофонами, чтобы записать его. Пел он для них очень редко, зато, как правило, раздавал заготовленные катушки с записями (Катушками или бобинами назывались круглые кассеты с магнитофонной пленкой, на которую писалась музыка или речь. – Ред.). Денег никогда и ни с кого не брал – гости расплачивались катушками с чистой пленкой, икрой, крабами и рыбой. Меня, как мне казалось, он встречал с особой радостью. Вероятно, потому, что никогда у него ничего не просил. Мы сидели за большим столом в середине комнаты. На ногах у него были всегдашние валенки, одет был в шерстяной свитер грубой вязки, схваченный булавкой. Мне казалось, что ему было холодно. Мы пили час с различными вареньями, и он рассказывал мне о своей цыганской родне, показывал черновики истории своей жизни, а вернее наброски задуманной им «Антологии русского и цыганского романса». Поскольку моя мама хорошо играла на гитаре и пела, я знал практически все романсы и даже подпевал Вадиму Алексеевичу, когда он садился к пианино.

Особенно часто исполнялся романс «Все как прежде…» Моя мама часто пела этот романс, и я знал его в иной трактовке, но Вадим Алексеевич в некоторых местах изменил слова и добавил пару своих строк, так что я сбивал его. Этот романс часто выдают за козинский, но, по правде говоря, это не так – скорее Вадим Алексеевич переделал его под себя. Первоначальным автором слов был В. Шкваркин, а музыку к спектаклю «Вредный эксперимент» в 1926 году Написал Исаак Дунаевский.

Я рассказывал ему о моих московских встречах с театром «Ромэн», который в то время находился буквально в ста метрах от Пушкинской площади, где располагалось наше Агентство печати «Новости» (АПН). В Москве я был членом Совета клуба интересных встреч, несколько раз приглашал ромэновцев выступить перед нашими журналистами и был хорошо знаком с Николаем Сличенко. Козин с упоением слушал мои рассказы.

В Магадан частенько прилетали на денек-другой специальные корреспонденты АПН, чтобы сделать тот или иной материал. В принципе эти материалы мог сделать и я – собственный корреспондент АПН в Магадане или поручить его подготовку местному автору, но подобные командировки москвичей на периферию были своего рода поощрением, поэтому летали они с удовольствием.

Одним из таких спецкоров оказался фотокорреспондент Владимир Первенцев (сын известного в советские времена писателя Аркадия Первенцева, автора забытого сегодня романа «Честь смолоду»). Первой же просьбой Володи было познакомить его с Козиным. Вадим Алексеевич со свойственным ему гостеприимством встретил гостя чаем с вареньем, подарил Первенцеву бобину с записанными романсами. К моему удивлению, Вадим Алексеевич проявил неподдельный интерес к фотоаппаратуре Владимира – у него были последние модели японского «Никона», которые и я видел впервые. На следующий день Первенцев уехал на трассу, и больше я его не видел, но фотографии общения Козина с моим коллегой остались.

Уехал я из Магадана летом 1971 года. Заскочил к Вадиму Алексеевичу на минутку, просто проститься, а он дал мне собой на память большую бобину с его записями, среди которых были так не похожие на старинные романсы «А я влюблен в бульвары Магадана» и патриотическая «Люди, остановите смерть». Записи моментально разошлись в Москве. А через какое-то время на прилавках магазинов вновь появились пластинки Вадима Козина – как старые, еще довоенные, записи, так и новые его произведения. Козин вновь стал легально завоевывать сердца людей!

Вскоре по весомым для меня причинам я бросил журналистику – ушел работать в австрийскую коммерческую фирму помощником главы представительства. И с Козиным больше не виделся. По роду своей деятельности часто бывал в Ленинграде. Наша фирма поставляла в Объединение «Стройпластмасс» в Колпино (пригород Ленинграда) экструдеры для производства линолеума и всевозможных профилей (плинтусы, короба для скрытой проводки и т. п.), а также пленки для мешков для торфа, который мы закупали в «Ленторфе» и экспортировали в Западную Европу. Останавливались обычно мы в гостинице «Астория». И если рабочий день был насыщен до предела всевозможными встречами, переговорами, пусконаладочными работами, то вечером мы отрывались, что называется, по полной. Мы, это представитель западногерманской фирмы Вальтер Шёфманн и я. Ужинали мы здесь же в ресторане «Астория», и меню было одним и тем же – бифштекс с жареным луком и гречневой кашей. Дело в том, что Вальтер был без ума от русской гречневой каши с жареным луком, которую нельзя было заказать как отдельное блюдо, так что он отдавал мне два бифштекса, а себе забирал гарниры. Но главное было потом, в валютном баре, куда вход простым советским посетителям был заказан, а мы свободно проходили с Шёфманном. Платил в валюте, естественно, господин Шёфманн. Инициатором же ночных посиделок в баре был я, страстный любитель русских романсов. Дело в том, что в конце 70-х именно в ночном валютном баре «Астории» выступал один из лучших, на мой взгляд, исполнителей русских и цыганских романсов под гитару Валерий Агафонов. Мы быстро нашли с ним общий язык – я восхищался его «Нищей» и «Парой гнедых», которые слышал еще в Магадане в исполнении самого Козина. Рассказывал Валерию о моих посиделках в Школьном переулке. А когда в один из моих визитов в Ленинград я привез Агафонову бобину с записями Козина и несколько снимков магаданского периода, у него на глазах появились слезы.

Вадим Козин и фотокорреспондент АПН Владимир Первенцев

Поездки в Ленинград вскоре прекратились. Связь с Валерием Агафоновым прервалась. Но его манера исполнения козинских романсов по сей день у меня в памяти.

* * *

С тех пор прошло почти полвека. И вот 21 марта 2019 года, в день рождения Вадима Алексеевича, я снова в Магадане и, естественно, решил навестить его.

Мы сидим с ним на лавочке в сквере у его дома. Морозец небольшой, но дует пробирающий до костей ветер. А певцу не холодно – он ведь из бронзы, да и в своих валенках! Я прощаюсь с Козиным на скамейке и иду в гости к нему – в музей-квартиру.

Радушно встречает директор Вера Смирнова. Но первое впечатление от музея меня, по правде говоря, расстроило: современный интерьер, стильная облицовка стен, ажурная люстра, мягкие пуфики, а далее целый концертный зал с бархатом обтянутыми креслами и красным роялем «Becker», которого в жизни не было у Козина, во всяком случае, в мою бытность в Магадане.

Федор Редлих и памятник Вадиму Козину. Магадан, 2019 г.

Вскоре я понял, что все это гениально продуманный ход – стена раздвинулась, в прямом смысле! И… я оказался в старой козинской квартире на Школьном переулке. Вся эта часть музея стопроцентно воспроизводила старую квартиру колымского Орфея: то же облезлое черное пианино, те же полки со знакомыми книгами, у двери на притолоке портрет Бориса Пастернака, четыре стула у небольшого столика, на нем стаканы в мельхиоровых подстаканниках для гостей, глубокая тарелка с сушками. Нас было семь человек, так что после непродолжительной беседы-воспоминаний в старой маленькой квартире, знакомства с оригиналами дневников Козина мы отправились пить чай в большой зал. Вадим Алексеевич, как всегда, радушно принимал гостей – на экране большого монитора демонстрировались старые кино- и видеозаписи, а из колонок доносились до боли знакомые слова моего любимого романса: «Все как прежде, все та же гитара шаг за шагом ведет за собой. / В такт аккордам мелодии старой чуть колышется бант голубой. / Все как прежде, вот только седеет, серебрится моя голова, / да вот голос дрожит и не смеет нанизать на аккорды слова. / С этой жалобной старой гитарой я смеялся, и плакал, и пел, / и за шумною, странной забавой оглянуться назад не успел. / А теперь даже песен не стало – жизнь прошла, обошла стороной / Лишь осталась вот эта гитара долгим вечером плакать со мной. / Было имя и пышные встречи, когда пел, то смолкал полный зал. / Старость сгорбила гордые плечи, и я власть над толпой потерял. / Старость сгорбила гордые плечи, я забыт, я один – я устал!»

Потом пили чай с тортом, фотографировались на память, брали любезно подаренные сувениры…

Уходя из дома, я бросил взгляд в зеркало. Действительно, все как прежде, только я стал седым.

Федор Редлих на фоне своих работ

Магадан – Москва, март-апрель 2019 г.

Меня часто упрекают, что я мало рассказываю о своей работе в Магадане. Нет подробностей той жизни. А это трудно сделать. Ведь мы жили очень насыщенно, быстротечно. В командировках, как правило, записывал только необходимые для будущего материала факты и цифры (причем на карточки, о которых ниже). Основная работа проходила кропотливо дома, за рабочим столом. Если бы вы знали, сколько приходилось перелопачивать литературы, перечитывать вырезки из газет, брать интервью у знающих людей, чтобы подготовить пару страниц правдивого материала. В моей первой редакции, где главным редактором был Норман Бородин, мне привили принцип «не ври и не придумывай – если правда не в нашу пользу, лучше промолчи». Замалчивать в Магадане было что. Но и писать о том, чего я сам не видел и не пережил, я не мог. Я могу что-то узнать, понять, согласиться или нет, осудить – да, но не судить – я не судья! Если страдания войны я пережил лично, то о лагерной жизни я мог узнать только от тех, кто их прошел. Но тут получается заметное разночтение – у Шаламова, например, все наполнено злобой и безысходностью, у Бориса Лесняка и Петера Деманта – принятием данной ситуации как должное и верой, что все в конечном итоге уладится, у моего соседа по магаданской квартире, старого большевика Ливитина – партийной убежденностью, что все это делали враги нашей партии. И как прикажете в этой ситуации писать о тех временах? От того, чью сторону я приму, читатель будет судить о прошлом.

Федор Редлих с сыном в Приэльбрусье, 1975 г.

Однако вернусь к самой работе. В 70-х годах еще не было компьютеров (для широкого пользования) и ноутбуков с айфонами. А информацию требовалось сохранять. Умные головы придумали своеобразный «компьютер». В то время во многих организациях стояли прототипы компьютеров и всевозможные счетные машины, работавшие на перфокартах – карточках из плотной бумаги размером 10×20 см с большим количеством дырочек по внешнему периметру и с одним скошенным концом. Бралась одна такая карточка (она называлась либо «маткой», либо «оглавлением») и против каждой дырочки записывалась тема – например, «золото», «уголь», «с/х», «рыбаки», «культура», «люди» и т. д. Когда я читал газеты или другую литературу, то записывал все на чистую перфокарту, прикладывал ее к «матке», совмещал «матку» с исписанной картой и делал на ней высечку против указателя на «матке». У меня дома на рабочем столе лежали в хаотическом беспорядке десятки таких карточек. И вот пишу я, например, материал о прииске «Ленинградский». Беру десяток самых разнообразных перфокарт, складываю их стопочкой так, чтобы срезанные концы карт совпадали. Теперь кладу сверху «матку» и против надписи «Ленинградский» вставляю спицу, трясу, и все, что связано с этим прииском, меня в руках. Если мне нужны конкретные люди с этого прииска, то собираю снова уже отобранные карточки, складываю в стопочку, прикладываю «матку» и вставляю спицу против указателя «люди» – все, что связано с конкретными людьми в этой области, у меня на столе. Вот так, не копаясь в различных справочниках, а пользуясь лишь ежедневными заготовками, можно было оперативно и грамотно подготовить любой материал.

Облака плывут, облака. . .

Можно много и долго рассуждать о том, каким я был журналистом и фотографом. Я действительно был журналистом – не писателем, а именно журналистом, выполняющим определенный политический заказ. Я не приемлю понятия «независимый журналист». Это абсолютный нонсенс – человек всегда придерживается какой-либо позиции и поэтому априори не может быть нейтральным, аполитичным. Человек может не входить в ту или иную партию, но обязательно симпатизирует какой-то определенной группе, человеку, позиции. Отдав бóльшую часть своей жизни Советскому Союзу, я, несмотря на большие претензии к властям, все-таки скучаю по старым добрым временам. Возможно, я был моложе, и расставаться с молодостью всегда трудно. Мне кажется, что мне не дали раскрыться до конца. Лучшие свои годы я отдал внутренней борьбе, стремлению доказать, что люблю свою Родину, что я благонадежен… Я постоянно ощущал, с одной стороны, какое-то казенное недоверие, а с другой – видел полное понимание и привлекался к выполнению важных, зачастую секретных задач. Иногда возникало ощущение, что меня просто использовали…

Сверхпопулярный в Совет- ском Союзе американский певец-социалист Дин Рид в шапке Федора Редлиха

Работая в Магадане, вдали от руководства, я мог не только полностью планировать свой распорядок дня, но и свободно ездить в командировки по своему усмотрению. Выполняя редакционные задания центра, обращался к освещению любых, на мой взгляд, выигрышных в пропагандистском отношении тем. А работая затем в иностранной фирме, общаясь с иностранцами, я делал все возможное, чтобы изменить их взгляд на нашу страну, и если не полюбить, то хотя бы понять ее. И мне кажется, что я принес на этом поприще не меньше пользы, чем работая журналистом.

Магаданец Дима Редлих

Фотоаппарат же был моим незаменимым помощником – все, что я не смог или не сумел рассказать, я показывал читателю. Очень жаль, что лучшие мои фотографии были безвозвратно утеряны в процессе реорганизации АПН в РИА «Новости».

Возможно, они пылятся где-нибудь в архивах и в свое время всплывут.

Мне говорят, что я слишком самокритичен. Да, это верно. Я уверен, что за всю свою фотографическую жизнь сделал не более двух десятков по-настоящему классных фоторабот. Многие из них просто результат счастливого случая – я в нужное время оказался в нужном месте.

Ну, кто бы мог подумать, что моя «Избушка» из материала «„Маджини“ на Чукотке» станет лучшей фотографией в моей жизни. Она излучает свет даже в практической темноте, а многие, кто видит ее впервые, думают, что это Куинджи.

А «Колымские миражи»? Я снял их на цветную перфорированную пленку для аэрофотосъемки (другой пленки у меня тогда просто не было) самодельной камерой. Приметив три выразительные лиственницы на берегу бухты Гертнера, я выбрал хорошую погоду, приехал на Олу и сделал пару кадров с различных ракурсов и различными объективами. Только проявив пленку, заметил, что, переходя с места на место, меняя объективы, я забыл перевести кадр. По большому счету это был брак! Но уже пробные отпечатки показали, что я сделал фантастический кадр. На международной фотовыставке в Мюнхене моя работа, правда, не получила наград, но для меня высшей похвалой и наградой был тот факт, что в день закрытия выставки ее… украли.

Федор Редлих с внучками

Интересный случай был с моими «Колымскими миражами» и на фотовыставке в Манеже, посвященной 100-летию Ленина. На отдельной стене красовались три или четыре мои фотографии с Колымы и среди них «Миражи». Я стоял в углу в сопровождении супружеской пары ветеранов отечественной фотографии Вдовиных, когда в зал вошла группа экскурсантов во главе с гидом-искусствоведом. Остановившись около «Миражей», гид начала: «…Перед нами работа молодого талантливого фотографа из Магадана Федора Редлиха». Далее пошло сплошное словоблудие. И когда она дошла до места о том, что «автор своей работой хотел сказать…», я не удержался:

– А может, автор просто забыл кадр перевести и поменял объектив.

– Что вы понимаете в фотографии!..

Еле сдерживая смех, я выбежал из зала.

К моим лучшим фотографиям я отношу «Старик в горном кафе», «Последний дворник Москвы», портрет художника Бруи с собачкой, «Золотая седина» и «Прощание с Колымой», «Незнакомый И. Штраус», «Московский денди в Париже», «Колымский оптимист» (портрет Деманта со 101 комаром – специально увеличил и подсчитал), «Скульптор Буров», а также коллективное творчество в тандеме с моим другом и учителем Николаем Рахмановым и, безусловно, совместная авторская работа Рахманова, Шпикалова и Редлиха – панорама Кремля, сделанная 23 февраля 2009 года с крыши администрации Президента РФ. Нам повезло с погодой – минус 18 градусов и малиновый закат.

Московский денди в Париже

Мне уже за 80… Иногда возникает какая-то непонятная неудовлетворенность, вроде бы всю жизнь работал, крутился, мельтешил, что-то искал, кому-то доказывал. А похвастаться в конечном итоге нечем… Так, кажется. Да.

А потом… Потом я смотрю на свою жизнь ясным взором. Я вижу могучую, страшную и прекрасную эпоху, невиданный ранее взлет труда и усилий людей в десятках стран мира. Разных стран и разных людей. Я общался со многими людьми и всегда видел в людях хорошее. С многочисленными сотрудниками КГБ в Москве, Минске и Магадане, помогавшими, в меру сил, справляться с издержками тоталитарных установок, допускавшими меня к архивам. И с бывшими з/к, которые, отсидев по 20 лет, не держали зла на страну, а старались сделать жизнь, просто жизнь для себя и своих близких, – лучше, богаче и веселее! За каждым, каждым из них стоит несокрушимая стена оптимизма и веры в людей!

Мы, дети войны, выжили. Выучились, несмотря на голод и лишения. Затрапезные фразы, да? А кто сейчас будет глотать, воруя, вонючий рыбий жир из горлышка, доливая его по недомыслию водой, потому что нестерпимо хочется жрать?! А вот для меня, в мои 10, это было праздником… Да, половина моих австрийских друзей в детстве только и выжила благодаря тому, что русские солдаты кормили их своей пайковой кашей!..

Художник Вильям Бруи. Франция

Я уверен, что эта нечеловеческая мера голода, лишений и боли, что мы познали, закалила нас. И в конечном итоге сделала нас теми людьми, которые оседлали атом, вышли в космос и заложили технологическую основу нынешнего века. Не верите – почитайте, сколько системообразующих открытий было сделано в энергетике и тяжелом машиностроении за последние 40 лет, – удивитесь!

Я очень хочу, чтобы эту книгу прочитали. Чтобы вы посмеялись вместе со мной над забавными эпизодами из моей жизни, ведь смех – залог бодрости и оптимизма! Чтобы моя книга осталась в памяти и легла в ряд тех кирпичиков, которые позволяют человеку помнить и понимать.